Есть еще передвижная выставка твоих вещей. Она началась во Франкфурте и поехала через всю Европу. Когда Кристиана рассказала мне об этом, первое, о чем я подумал, – это о том бедном несчастном человеке, которому пришлось разбираться с твоими сундуками. Я приехал посмотреть выставку в Риме с группой твоих поклонников из Пескары. Я шел по мраморному коридору Выставочного дворца и начал смеяться: все эти вещи, которые я протирал от пыли каждый день, находились в стеклянных коробах, как будто они были историческими находками; это было сюрреалистично, почти комично. Вообще-то я начал смеяться, как только вошел, когда увидел потертый кусочек ремешка, привязанный к чехлу от твоей переносной видеокамеры Eyemo. Я привязал его туда, чтобы ее было легче переносить, и теперь она находилась за витриной, как реликвия. «Андрос написал это! – сказал я, смотря на карандашные записи, узнав их по почерку. – И я переписывал их ручкой, потому что они были неразборчивыми». Прости, Стэнли, но моя шариковая ручка за 20 пенсов всегда выполняла свою задачу, в то время как чернила на некоторых письмах, которые ты писал своими перьевыми ручками, выцвели. Когда я вошел в помещение с твоим оборудованием, я увидел покрашенную в зеленый металлическую мувиолу среди всех тех объективов, которые я обычно ездил забирать во Фрайбург. Я не смог сдержать искушения и провел по ней пальцем. «Не трогайте», – сказал смотритель музея. Тогда я выпалил: «Да ладно, я трогал ее уже миллион раз!» Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего. «Если бы вы знали, сколько кошачьей мочи я убрал из-под нее, вы бы не стояли так близко!» Это был интересный день. В конце я увидел твои старые фотографии, на которых ты был молодым, в Нью-Йорке, работал над своими самыми первыми фильмами. Я находил их заброшенные в картонных коробках. У меня никогда не было времени рассмотреть их, и теперь они были здесь: в рамках, повешенные на стену. Это были в самом деле красивые кадры.
Когда я слышу, что Стэнли Кубрик был величайшим режиссером мира, я чувствую счастье и грусть одновременно. Я думаю о том, как он сам удивлялся теплоте и восхищению, которые исходили от людей, которых он даже не знал лично, просто потому что им нравились его фильмы. Сейчас я чувствую одиночество, как в тот день, когда Маргарет и Андрос решили уйти от нас. Он столько раз звал меня в свой кабинет, потому что хотел поговорить: «Я устал звонить и писать. Садись, давай выпьем по чашечке кофе». Я был так занят, что это выглядело как трата времени. Сейчас я бы отдал все, чтобы сказать ему: «Да, я здесь, с тобой, давай поговорим». Я бы рассказал ему о своих родителях в Италии, ему всегда нравилось слушать про них, или о работах Джона и Марисы, или об автогонках. Иногда доходило до того, что он спрашивал меня о гонщиках «Формулы 1», просто потому что это значило, что я останусь на полчаса дольше.
Автогонки, моя величайшая страсть, стали частью моей семейной ДНК. Сейчас настал черед Элио, моего внука, доказать, что фамилия Д’Алессандро все еще может находиться в рейтинге гонщиков. Элио стал самым счастливым событием за мою жизнь в Англии. Он родился 29 октября 1999 года. Салли была измучена, но счастлива. Как только она увидела, что я приехал в госпиталь, она воскликнула: «Вот и ты, я родила тебе автогонщика, ты счастлив?» Джон не терял времени. Как только Элио исполнилось 8 лет, он отдал его в картинг-школу, забрав его у Салли, которая, несмотря ни на что, ворчала так же, как Жанет 20 лет назад.
Однажды в дождливые выходные тем же октябрем Ян попросил меня отложить возвращение в Италию на несколько дней, чтобы я мог разобраться с некоторыми вещами в апартаментах Стэнли. Пока я горбатился над бумагами, разбросанными по всей округе, я услышал голос Стэнли, зовущий меня. Это было нелепо, но я продолжал слышать его в своих ушах и в своем мозгу. Я не мог оторваться от того, что делал, чтобы поднять голову и посмотреть в сторону его кабинета. После многочисленного «Эмилио, подойди на минутку» я решился войти в комнату, где он провел последние пять лет своей жизни. Она была пуста. На самом деле мебель все еще была там, и везде были разбросаны документы, и все же она казалось совершенно пустой. Телевизор был выключен, радио было выключено. «Тут так тихо, – сказал я себе, – так тихо». Тишина беспредельно контрастировала с тем, кем он всегда был, и тем хаосом, которым он всегда занимался. Тот же самый хаос был с ним на протяжении десятилетий. У меня создалось впечатление, что временами он осознавал, каким отдаленным и непохожим он казался другим людям. Я сам увидел его таким в самом начале. Затем постепенно, понемногу, я узнавал его и начал понимать его устремления до такой степени, что мог оправдывать и защищать то, каким он был. Теперь, когда его время закончилось, а мое потеряло смысл, я наконец понял, что именно нас связывало. Мы установили невообразимый и тем не менее стабильный баланс: мы нашли место, где его интеллект и моя нехватка его встречались и работали вместе необычайно простым способом.
