Я почувствовала чье-то присутствие. Ожоги не сошли с ее лица. Она парила рядом, и кожа у нее была лавандового оттенка.
– Ты все-таки это сделала, – сказала Дамур, но в голосе ее не слышалось удивления. – Теперь нам никогда отсюда не выбраться.
Теперь нам не выбраться. Я не могла смириться с тем, что Дамур видела будущее, однако так и было. Я тоже видела, просто забыла.
Двери открыты, замки отперты, но нам не уйти.
Я огляделась. Похоже, зрение меня обманывало, потому что когда я моргнула, серое исчезло.
Серые когда-то стены покрылись зеленым плющом. Там, где раньше были зарешеченные двери, чтобы заключенные не исчезали из поля зрения охранников, остались лишь развалины, поросшие травой. В ограде зияли огромные дыры, через которые сбежит целое стадо. Сохранившиеся камни кладки были испещрены рисунками и надписями. Убитым, отравленным кем-то из своих, нам предстоит остаться здесь навеки, пусть даже стены разрушатся до основания.
– Кто это сделал? – спросила я Дамур. – Ты? Я?
Она покачала головой, озираясь по сторонам, как будто только что вышла из синего автобуса. На ее лице застыло удивленное выражение.
Почему я здесь? Меня ведь выпустили. Через несколько дней мне дали бы нормальную одежду, настоящую обувь, и я бы пошла по дороге, посыпанной гравием. В сентябре я должна была встретиться с мамой.
С тем же успехом меня могли вывести на задний двор и расстрелять. В последний раз, когда я видела реальный мир, мне было тринадцать лет. В последний раз, когда я видела мать, она от меня отвернулась.
Мне не хотелось туда возвращаться. Мне не хотелось, чтобы остальные покинули эти стены. Значит, все-таки я? Значит, поэтому?
За дальним столом я увидела тело. Не свое. Длинные ноги в мешковатых оранжевых штанах. С одной слетела туфля. На большом пальце – бугристый черный ноготь.
Разве я не говорила ей, чтобы никогда не ела фасоль? В первый же день сказала!
Дамур ни за что ее не предупредила бы. И остальные, которые вот-вот пробудятся, тоже. Мой единственный глаз наполнился слезами, и очертания предметов вокруг размылись.
Единственная из нас, которая не заслуживала и ночи, проведенной в этих стенах.
Меня придавила огромная тяжесть. Моя вина. Моя ошибка. Теперь мне все ясно. Я вновь увидела себя, хоть пока не нашла свое тело.
Я стояла у кастрюли, помешивая ядовитую жижу, и не могла остановиться.
Потому что это уже произошло.
Потому что это происходит сейчас. Я стою и размешиваю, размешиваю, размешиваю.
По коже пробегает электрический разряд. Все тело вздрагивает. Кухню озаряет синяя вспышка, такая же, что пронзила Дамур, память заволакивает туманом, время рассыпается на части, в глазах темнеет, и я мешком валюсь на землю.
Так происходит всякий раз, когда я вспоминаю о том, что натворила.
Мы будем всегда указывать друг на друга. Играть в детективов, пытаясь подловить на лжи и разоблачить преступника.
Пичес говорит, что это Кеннеди. Она обнаружила ее волос у себя на подносе. Половина из нас считает так же. Если бы у нас были ключи, мы бы заперли Кеннеди в корпусе для суицидниц и обрили ей голову. Парочка других подозревают Аннемари, хотя она как раз томилась в корпусе для суицидниц, как бы ей удалось проникнуть в кухню? Многие думают, что это Пичес, остальные полагают, что Дамур. Только Ори вне подозрений. Да, именно она проносила мимо охранников листья плюща после работы в саду, но тем самым она всего лишь пыталась помочь мне. Она понятия не имела, что из этого выйдет.
И никто не уверен, что виновата я.
Мы можем сидеть так всю ночь, спорить и выяснять. Теперь у нас целая вечность, что такое в сравнении с этим одна-единственная ночь?
Нам неизвестно, что обо всем об этом говорили снаружи. Газет сюда не доставляют.
Мы были несовершеннолетними правонарушителями из «Авроры-Хиллз». Большинство из нас оказалось здесь из-за ужасных, невообразимых злодеяний, сломавших наши судьбы. Но были и те, кто попал сюда из-за ничтожной мелочи – надписи на стене, проезда «зайцем», кражи губной помады.
Прежде никто и никогда не слышал наших имен. Потом ученики воскресной школы написали их цветными карандашами на ангелах, сложенных из бумаги, которых они оставили внизу у ограды.
Историю с массовым отравлением не скрыть. Люди без ума от трагедий. Новость о нашей гибели выплыла наружу. Кареты «Скорой помощи» и полицейские автомобили поднялись на вершину холма и обнаружили, что в тюремной столовой царит хаос. Срочно вызвали чиновников, которым поручили выяснить, сколько должно быть тел. Нас сосчитали, как пересчитывали до этого несколько раз на день. Что ж, мы привыкли.
Сорок один труп вместе с заключенными из четвертого корпуса, которым доставляли еду в камеру, и одной из лазарета. Сорок одна девушка.
Не может быть, сказали чиновники. Сбежать точно никому не удалось, все на своих местах, должно быть сорок две.
