— А царю челобитную мы уже отправили. — Сытый торжествующий громорёвок настиг уже на пороге. — И Лобанову упрежденье. И не подумай, что я один, злыдень такой-сякой. О том же просят высокие гости послы Норов, Гурьев и Страхов…
Бердыш отбросил чуб, пытаясь избавиться от досужего крика: и воеводского, и того, рождающегося снутри.
Что делать-то теперь? За кличи такие клубни и повыше слетают — не чета атаманской. Коснись чужого кого, Степан со смертным приговором бы и смирился, и перед доводами исчерпывающими отступил. Да и внимания, скорей, не обратил бы… Мало ли неправых приговоров и невинно срубленных голов. Но сейчас на доску ставились его честь, его слово. Казнить грозят тех, кто положился ни на чьи-то — на его — посулы и обеты. Тех, с кем сам же делил страх и славу яицкого побоища. Тех, кто… Тех, с которыми после их добровольной сдачи поступили уговору вопреки. Обман, предательство! И чего ради? Выставились перед ногаями!
Что ему осталось? Перегнать гонца с челобитной? Перехватить у него прошенье? Или навестить сперва Мещеряка? Уверить его… В чём?! Смешно, однако…
Очнулся он, столкнувшись с парочкой. Растерянно поднял глаза.
— Полегче, удалой, — донеслось слева.
И мир онемел в девичьем ахе.
Сердце Стёпы заколотилось, временами срываясь в стынь дышащего льда. Против стояли, надо же диво тако, племянник князя и… Она. Брезгуя вертеть рылом по сторонам, Павел масляно лыбился на зазнобу.
— Как здоровьишко, Надежда Фёдоровна? — вякнул, как всегда, невпопад.
— А… — молвила еле слышно.
Княжонок нетерпеливо щёлкнул по кончику уса, снисходительно поправился:
— А так то не мужик. Маху я дал, значит. Чуга уж больно в пыли.
— Муж? — кивнул на кривляку Бердыш.
Она не кивнула. Ни да, ни нет! Крылатые малахиты влажнели и мелко вздрагивали.
Вот сейчас, не медля, хватай и уноси на край света! — задыхаясь, толкало, пихало сердце внутрь — в душу и наружу — в ум.
Нет, поздно… Не время…
Глаза прикипели друг к другу. Словно меж зрачками вонзились колья с нервущимися цепями. Племянник воеводы занервничал, что-то каркнул. Ей ли, ему? — не разобрали. В сей миг самым для обоих важным в целом свете были вот эти два печальных глаза, исполненные любви, муки, горечи и радости, тепла и света. Они освещали единственную тропочку друг к другу, от сердца к сердцу. Два глаза пред тобой, и боле ничего…
— Пойдём, — с присвистом потребовал усатик, трогая её локоть. Тщетно, глаза Нади были назначены не ему, они просили, молили, заклинали: «Не могу больше… Возьми… Бери… Уноси…».
— Я в Москву… за казаков заступиться съезжу… — холщовыми губами выродил Степан, вроде как успокаивал: «Обожди чуток. За дровами в лес сгоняю… Всего делов».
Глаза её ширились, пламенея теперь уже медью:
— Что ты, Стеня… Они ж поклялись тебя на первом сучке…
— Айда. — Павел повелительно дёрнул за локоть.
— Погодь, рында, — ласково и страшно прошептал Бердыш, сжал плечо молодчика. Лицо княжича перекосилось, тело повело ящеркой. От боли.
— Ты… чего? — Павел, шипя, прибавил бы ещё чего, но что-то в мужике с сизым шрамом настораживало, припирая к нёбу язык.
— А найдутся ли у тебя кони резвые, княже? — нараспев спросил Степан, не пуская плеча.
— Есть… Как не быть! — сдавленно, корчась, визгнул Павлуша.
— А не одолжит ли мне скакуна княже?
— Могу, могу… Да пусти же. Только отпусти, Христом прошу, покалечишь… На сколько дней? — выдохнул облегчённо, избавясь от «щипцов» и поглаживая сплющенную конечность.
— Да до Кремля на Москве-реке и обратно.
— Шутишь… никак? Что ль… да? — неуверенно, в перебивку, пищал юнец.
— Похоже разве?
Князь благоразумно рассудил, что не совсем. Кликнув застывшего недаль служку, велел привести из конюшни хорошего коня…
— До встречи… до скорой! — хлестнуло по улице.
Конь взвился на дыбы. Вынес за ворота и помчал вдоль берега на север.
Завтра придумаю, что дальше… Переправиться? А то, глядишь, и судно какое нагонит? Главное: нарочного обставить. Атаман Ослоп! Кузя… — всплыли невольно в памяти слова воеводы. Уж не Толстопятый ли верховодит здесь ватагой? Да… Всё едино!
Проехал немало, прежде чем услышал со спины перекликавшийся с дробью лошади скок. Натянув поводья, обернулся. И закрыл глаза от немыслимого. К нему летела, жмясь пухом волос к пуху гривы, любимая. Он открыл глаза и, совсем не желая того, крикнул:
— Что ты? Повертай назад, Надюша. Нельзя ведь…
— Не могу больше! — отвечала исступлённо. — Ты мне один любый. Уноси меня!
Ответить не привелось. Застарелая струнка чуткости снудила развернуться к роще. Так и есть. Оттуда копытили четверо: как раз вперерез между влюблёнными.
Вот оно! Расплата по долгам… Как ко времени! Досадливо и вместе с тем беззаботно прыгало в голове.
Вот Кузьма, вот Зея, а вот Дуда. Степан не притронулся к клинку.
— Хо, никак сам освободитель к нам пожаловал, закуп годуновский! — зычно выдохнул мелкий Зея. — Он у нас парень ответственный. Всегда всё делает в кон. Вот и теперя. Пора, пора ответ держать за все пригожести свои! — потянул из ножен саблю.
Кузьма скучно разглядывал мёртвую траву, что залепила шмат земли у копыт, и не шелохнулся.