Ему, видно, хотелось поскорее уйти из поселка, где все жители города, за исключением, пожалуй, доктора, чувствовали себя неуверенно.
Степка провожал мать до самой кордегардии.
Когда он вернулся домой, Афанасий Кузьмич зашел в комнату и плотно прикрыл дверь.
— Чего, говоришь, нашли? — спросил он.
— Ага, нашли, у матери в кровати, там тысяч десять рублей было. А мать как встанет: «Вот вам святой крест, я не разбойница, я их впервые вижу». А он как крикнет: «Это твои деньги, сукин сын!» А Кузьма: «Ей-богу, не мои», — а сам весь серый какой-то.
— Так, — сказал Афанасий Кузьмич, — ясное дело, он к ней в кровать спрятал, а Ивановна не знала.
— Дядя, а кто он такой, разбойник? — спрашивал Степка. — Это он награбил? А маме что будет? Она на каторгу пойдет? А? Дядя!
— Мамка твоя ни при чем, — ответил Афанасий Кузьмич, — а про квартиранта я ничего не знаю.
— Ну да, не знаете, — сказал Степка, — на пасху вы сыну говорили: «Неужто тот самый?» А когда Авдотья вешалась, вы надзирателю сказали: «Он с лошадьми приехал», а потом ходили с ним два раза, вас бабушка Петровна по всему двору искала.
Афанасий Кузьмич начал кашлять и сердито сказал:
— Кусок дурака, вот ты кто такой…
В это время вбежала тетя Нюша и закричала:
— Знала я, знала я! Он штейгера в шахте убил… Все мне люди рассказали. Вложили его, собаку, в вагонетку, углем присыпали… Все я знала… Осиротила я тебя, Степка.
Она захныкала громким деревянным голосом, и Степка, подумав немного, заревел вместе с ней.
Афанасий Кузьмич сказал:
— Вас тут сам черт не поймет, ничего я про это не могу знать, — и ушел.
Вечером жильцы сидели на ступеньках дома и говорили об аресте Кольчугиной.
— Завтра выпустят, — говорили одни, — невинный человек.
— Ее там полгода продержать могут, мало что невинный, — говорили другие.
О Кузьме рабочие рассказывали шепотом. На заводе слышали про то, что в одном из гришинских рудников шахтеры убили штейгера, и все думали, что Кузьма и есть этот убийца.
— Повесят, это вроде политики, — сказал Пахарь, Мишкин отец.
Вальцетокарь Кондратьев пожал плечами и проговорил:
— Туда ему дорога, подлецу!
Потом вспомнили про Степку.
— А что с ним делать? — спросила Петровна, старуха Афанасия Кузьмича. — Пускай у меня пока находится, один сирота есть, второй будет.
— А зачем ему Христа ради жить? — спросил Пахарь. — Кольчугинский Степка может в заводе работать.
— Не возьмут, теперь закон против малолетних.
— Эй, какой там закон! — сказал Афанасий Кузьмич. — Ты пойди погляди: в шамотовом цехе кирпичи кто делает? А в прокатке, а на шахте, а в ламповой? Самая эта мелюзга.
— Да, — сказал Кондратьев, — завод работает на полный ход, давай только, война требует.
К сидевшим подошла тетя Нюша под руку с поляком. От нее пахло вином, она была весела по-обычному.
— Степку куда? — спросила она, прислушиваясь к разговору. — Степан Артемьича? Степан Артемьич в шахте будет работать. Нюшка Соколова все наладила. Его мой десятник устроит.
Поляк закрыл в знак согласия глаза и важно сказал:
— Ты мое слово знаешь, вот и все.
Ночью Степка перенес свой ящик на стол и вынул из него драгоценное имущество. Делалось страшно оттого, что он один в комнате, оттого, что за окном шумел и грохотал завод. Хотелось плакать.
Степка свернул из оставленной Кузьмой махорки папиросу и закурил. Красные, обжигающие крошки падали на руки, из глаз текли слезы. Он задул лампу и лег на кровать квартиранта. От махорки мутило, кружилась голова. Он плюнул на пол.
За окном стояло огромное дымное зарево, охватившее половину неба, и куски угля на столе искрились множеством огоньков.
Просто вошел Степка в суровый мир труда.
Десятник легонько толкнул его в спину.
— А ну, герой, не раздумывай.
Над шахтным копром поднимались клубы розового пара, зеленый и желтый дым полз от коксовых печей, домны гремели, и пламя над ними меркло в столкновении со светом утреннего солнца. Рев заводского гудка, протяжные вопли шахтной сирены оглушали, гнали, торопили, и сама заводская земля, взрытая и исковерканная, дрожала, точно полная нетерпения, перед началом огромного рабочего дня.
К черному копру шли шахтеры. Все они размахивали лампами, шуршали лаптями по сожженной заводской земле, почесывали голые груди и животы под рваными шахтерками.
И Степка захотел шагать, как настоящий шахтер, — зевая и помахивая лампой.
Он размахнулся лампой, и она ударилась о землю.
— Повредишь лампу — оштрафуют для первого почина, — сказал десятник.
Потом они вошли в надшахтное здание.
— Свети, свети, дурак, лампой, — сказал десятник спотыкавшемуся мальчику, — тут солнца не будет.
Они подошли к клети, и толпа затерла мальчика. Какой-то парень оступился и, желая удержаться на ногах, схватил Степку за волосы. Степка мотнул головой, рванулся. Парень рассердился:
— Ты что, вшивый, рвешься? Не видишь — человек падает!
