Степан Разин полностью

Бутлер: «В воскресенье 22 июня близ города показались казаки, и вперёд вышли для переговоров казак и русский поп. У посланного также было немецкое письмо ко мне, где мне советовали, если я хочу остаться в живых, не оказывать со своими людьми никакого сопротивления. (Маньков подозревает, что это письмо писал Фабрициус, старательно умалчивавший о том, чем он занимался при Разине, и мы с ним полностью согласны. — М. Ч.). Господин губернатор разорвал это письмо, прежде чем я его успел как следует прочесть, велел посыльному заткнуть глотку, чтобы он не мог говорить с простым народом, после чего они были тотчас же обезглавлены». Костомаров: «Начали этих посланных пытать и выведывать; и пытали накрепко; поп сказал им только, что у Стеньки войска восемь тысяч, а боярский человек не сказал ничего: от него не добились даже, как его зовут». А. Попов в своих «Материалах для истории возмущения Стеньки Разина» приводит слова астраханца, боярского сына Золотарёва, — у него выходит, что «Вавилко» после пытки был казнён на виду у повстанцев, а священнику по распоряжению митрополита Иосифа заткнули рот кляпом и посадили в монастырскую тюрьму. Это подтверждает сам Гаврилов, не упоминая, впрочем, про кляп. (Забегая вперёд сообщим, что Разин его не забыл и, взяв город, прислал человека к митрополиту с просьбой или требованием выпустить Гаврилова, и его отпустили; впоследствии он клялся, что «во ектениях за Стеньку Разина и казаков не молил» и вообще был человек случайный, и тут же донёс на соборного протопопа Ивана Андреева, который уже после ухода Разина из Астрахани «прихаживал» к новым властям). Реакция Прозоровского на таких посыльных и с таким предложением была понятной, но бессмысленной. Теперь ему было куда труднее рассчитывать на пощаду.

Относительно восьми тысяч разинцев, о которых сказал Гаврилов. Выходит, всё верно мы с вами сосчитали? Но что-то берут сомнения. Посланный непременно должен был преувеличить численность осаждающих — для устрашения. Хоть пару тысяч-то должен был накинуть. Так что, похоже, ошибались источники, насчитывавшие семь тысяч человек в разинском войске до Царицына. Но даже и пять-шесть тысяч вооружённых людей — это много и по нынешним временам. Персидские купцы, впоследствии просившие от правительства возмещения убытков (Крестьянская война. Т. 2. Ч. 1. Док. 253. 3 мая 1673 года), утверждали, что с Разиным пришли всего две тысячи человек. Это маловато — в одном только войске Львова, перешедшем на сторону Разина, было их две тысячи. Но пусть их было не пять-шесть, а, скажем, всего три-четыре тысячи — всё равно это много. Барон Унгерн в начале XX века атаковал Ургу с несколькими сотнями казаков и одной пушкой, а у Разина пушек было пятьдесят... Ну, пусть это тоже преувеличение, допустим, двадцать. Всё равно немало.

Почему Прозоровский всё-таки не сдал город, не вступил в переговоры? Ведь Стрейс описал, какие настроения царили в Астрахани: очень рисковал воевода, причём не только другими людьми, но даже и собой. Боялся Москвы? Но Москва далеко; потом всегда можно сказать, что принудили силой. Такой гордый, принципиальный? А что же он раньше не был принципиальным, когда принимал от разбойников дорогие подарки и день-деньской с ними обедал? Поведение его загадочно. Почему он сперва послал навстречу Разину его названого отца, на чью верность после прошлогодних событий трудновато было положиться, а потом вдруг встал в позу? Ни Костомаров, ни оба Соловьёва, ни Савельев, ни Маньков, ни Попов, ни составители комментариев к «Крестьянской войне», вообще ни один историк эту удивительную загадку не попытался объяснить. Романисты, как ни странно, — тоже, предпочитая писать каждый про своё. А. Н. Сахаров поведал о том, как «казаки шныряли меж деревьев, грызли незрелые ещё яблоки, персики, ломали сапожищами виноградные лозы. Степан подошёл к одному, взял у него из рук зелёное яблоко, повертел в руках, усмехнулся: “Чьё это ты ешь-то? Своих же товарищев, голутву, обкрадываешь, — повернулся к есаулам: — Скажите, чтоб берегли сады, не мустошили, и плодов бы не рвали, и деревья не ломали, это всё добро здешних простых людей”». Шукшин: «Степан был спокоен, весел даже, странен... Костров не велел зажигать, ходил впотьмах с есаулами среди казаков и стрельцов, негромко говорил:

— Ну, ну... Страшновато, ребяты. Кому ишо страшно? <...> То ли понимал Степан, что надо ему вот так вот походить среди своих, поговорить, то ли вовсе не думал о том, а хотелось самому подать голос, и только, послушать, как станут откликаться, но очень вовремя он затеял этот обход, очень это вышло хорошо, нужно. Голос у Степана грубый, сильный, а когда он не орёт, не злится, голос его — родной, умный, милый даже... Только бесхитростная душа слышится в голосе ясно и просто...»

Наживин:

«И князь [Прозоровский] хмыкал носом от своей вечной насмоги, возводил к небу свои водянистые глаза и воздыхал благочестиво:

— Господи, на Тебя единого надёжа!.. Укрепи, Господи, град наш...

И его уши как-то жалостно оттопыривались».