Урусов пишет так: непосредственно после манёвра Чубарова «на нево де, вора Стеньку, пришло такое страхованье, что он в память не пришёл и за 5 часов до рассвету побежал в суды с одними донскими казаками. И астраханцов, и царицынцов, и самарцов, и саратовцов покинул у города и их обманул, а велел де им стоять у города и сказал им, бутто он пошол на твоих де великого государя ратных людей...». Далее этот текст почти дословно появляется во всех официальных документах. Вернадский его просто повторяет: «1 октября Разин потерпел сокрушительное поражение, через два дня после которого он решил бежать с донскими казаками. Другую часть войска — добровольцев из Астрахани, Царицына, Саратова и Самары — он оставил у Симбирска, чтобы Борятинский не заметил его отступления». Костомаров несколько оживляет происшедшее:
«Стенька созвал своих донских Козаков на совет, тайно от прочих сообщников крестьян. Надежды на последних было мало: воевать они не умели и могли бы, при всём своём многолюдстве, только испортить дело, когда бы пришлось им сражаться вновь с неприятелем, сильнейшим и по числу, и по искусству. Козаки решились оставить их на произвол судьбы и убежать. Чтоб скрыть своё намерение от крестьян, Стенька выстроил последних в боевой порядок и сказал:
— Стойте здесь, а я с козаками пойду на новоприбылых людей.
Пользуясь тёмною ночью, козаки сели в суда и уплыли вниз по Волге».
А вот как уже выглядит придуманное Костомаровым (хотя, возможно, и имевшее место быть) совещание в романе А. Е. Зарина «Кровавый пир»:
«— Ну, — тихо заговорил Стенька, — бежать надо! Эти холопы только толкаются, под ногами путаются. Ну их к собакам. Скажите потиху казакам, чтобы сюда шли. Уйдём и на струги сядем, а ту сволочь пущай бьют!»
С другой стороны, Лысенко делает из того же материала нечто совершенно иное: «На следующую ночь после финального штурма крепости соратники Разина в полном порядке вывели казацкую часть войска на суда и ушли вниз по Волге. Атаман без сознания метался в горячке на медвежьей шкуре, заменявшей ему постель. Князь Борятинский получил возможность жесточайше расправиться с оставшейся на берегу вооружённой толпой, из которой атаману так и не удалось создать армию... можно предположить, что, не будь тяжёлого ранения атамана, приведшего к сильному нагноению раны на ноге, “огненной горячке” и частым провалам в сознании, — сражение за город было бы продолжено. На принятие решения об отступлении повлиял, бесспорно, факт полного отсутствия казацких резервов».
Разумеется, писатели тут дали себе волю. В основном напирали на то, что Разин был ранен и никакого приказания о бегстве отдать не мог, всё решили другие казаки. Евграф Савельев:
«
Своих на струги собирать! —
Да чтоб народ, слышь, не пронюхал,
Не вышло б хуже, чем теперь!
На помощь нашим поспешаем».
Савельев не только поэт, но и историк, и как историк говорит совсем другое: «Бесполезная проволочка времени под Симбирском, давшая возможность московскому правительству сорганизовать достаточные силы в Казани, неуменье руководить битвой с хорошо обученным и дисциплинированным противником под Симбирском и в довершение всего — легкомысленное оставление в ночь под 4 октября 1670 года на произвол судьбы своих сподвижников — всё это характеризует Разина, несмотря на его личное мужество и отвагу, как небрежного стратега...» А вот историк А. Н. Сахаров этот весьма важный эпизод описал только как поэт:
«Степан пробовал остановить людей, собрать их, а казаки бежали мимо, кричали ему:
— Спасайся, батька, сгинем без стругов!
К Разину подскочили его ближние казаки, схватили под руки, поволокли, говорили ему: “Идём, батька, идём к стругам, промедлим — повяжут нас всех, выдадут воеводам!” — а сами крикнули в темноту, чтобы держались люди в остроге, что пошёл Степан Тимофеевич за помощью и вскоре будет... А Степан уже не мог идти, валился с ног от ран, от великой боли душевной, оттого, что бросал он своё войско, оставлял его на поток и разгром князя Борятинского, уходил тайно, обманом».
С. П. Злобин:
«— Поспеем, уйдём. Главное дело — нам батьку спасти да донских, — отозвался Наумов.
— А как мужики? Неужто всех на челны возьмёшь?
— Куды их к чертям!.. Как сами сумеют! — ответил Наумов. — Давай-ка покуда спасать атамана, а там поглядим.
Разин не приходил в сознание. То он недвижно и бездыханно лежал на кровавой подушке, то вскакивал с криком и рвался из рук неусыпно хранивших его казаков...»
Очнулся он только в Кагальнике и узнал, как есаул Наумов бежал с одними казаками:
«...не сдержался: огонь свечи сверкнул в гнутом лезвии сабли, висевшей над его головой. Острый клинок её с силою врезался в край стола... Наумов успел отскочить. Разин упал на подушку. Тупым, помутившимся взором смотрел он на продолжавшую трепетать от удара воткнутую в доску гибкую сталь...
