Степан Разин полностью

— А вот что: как повоевал Стенька Персию, приехать в Астрахань. Пошёл к воеводе... тогда губернатор прозывался воеводой... “Пришёл я, говорит, к тебе, воевода, с повинной”. — “А кто ты есть за человек такой?” — спрашивает воевода. “Я, говорит, Стенька Разин”. — “Это ты, разбойник! который царскую казну ограбил?.. Столько народу загубил?” — “Я, говорит, тот самый”. — “Как же тебя помиловать можно?” — “Был, говорит Разин, я на море, ходил в Персию, вот столько-то городов покорил; кланяюсь этими городами его императорскому величеству (анахронизм; цари тогда императорами не назывались. — М. Ч.), а его царская воля: хочет казнить — хочет милует! А вот я вашему превосходительству (тоже анахронизм: обращения на «вы» и «превосходительств» ещё не было. — М. Ч.), говорит Разин, подарочки от меня”. Стенька приказал принести подарочки, что припас воеводе. Принесли, у воеводы и глаза разбежались: сколько серебра, сколько золота, сколько камней дорогих! Хошь пудами вешай, хошь мерами меряй!.. “Примите, говорит Стенька Разин, ваше превосходительство, мои дороги подарки, да похлопочите, чтобы царь меня помиловал”. — “Хорошо, говорит воевода, я отпишу об тебе царю, буду на тебя хлопотать; а ты ступай на свои струги и дожидайся на Волге царской отписки”. — “Слушаю, говорить Разин, а вы, ваше превосходительство, мною не побрезгуйте, пожалуйте на мой стружокъ ко мне в гости”. — “Хорошо, говорит воевода, твои гости — приду”. Стенька раскланялся с воеводой (как забавно выглядит это «раскланялся»! — М. Ч.) и пошёлъ к себе на стружок, стал поджидать гостей. На другой день [воевода] пожаловал к Степану Тимофеичу... Тимофеичем стал, как подарочки воеводе снёс... пожаловал к Степану Тимофеичу сам воевода! Воевода какой-то князь быль... одно слово всё равно, что теперь губернатор... сам воевода пожаловал в гости к простому козаку, к Стеньке Разину! Как пошёл у Стеньки на стругахъ пиръ, просто дым коромыслом стоить! А кушанья, вины так разныя подают не на простых тарелках, или в рюмках, а всё подают на золоте, как есть на чистом золоте! А воевода: “Ах какая тарелка прекрасная!” Стенька сейчас тарелку завернёт, да воеводе поднесёт: “Прими, скажеть, в подарочек”. Воевода посмотрить на стакан: “Ах какой стаканъ прекрасный!” Стенька опять: “Прими в подарочек!”».

За подарки Львов отплатил. Фабрициус: «Затем генерал принял Стеньку в названые сыновья и по русскому обычаю подарил ему образ Девы Марии в прекрасном золотом окладе... Подобные подарки очень ценятся у русских. Тот, кто делает такой подарок, считается отцом, принявший подарок — сыном». Вот интересно, зачем Львову это было надо? Не мог же он Разина полюбить — уж за один-то день точно не мог... Если долг приличия — ну, подарил бы в ответ тоже тарелку какую-нибудь... Неужели князь заглядывал так далеко, что не исключал превращения «Стеньки» в уважаемую в Русском государстве персону?

В. М. Шукшин: «Князю хотелось первым увидеться с Разиным, с тем он и напросился в поход: если удастся, то накрыть ослабевших казаков, отнять у них добро и под конвоем проводить в Астрахань, не удастся, то припереть где-нибудь, вступить самому с Разиным в переговоры, слупить с него побольше и без боя — что лучше — доставить в Астрахань же. Но — в том и другом случае — хорошо попользоваться от казачьего добра. В прошлый раз, под видом глупой своей доверчивости, он пропустил Разина на Яик “торговать” и славно поживился от него. Теперь же так складывалось, что не взять с Разина — грех и глупость». Абсолютно неясен при таком толковании событий факт «усыновления».

Один из виднейших бояр при дворе царя Алексея Михайловича, Артамон Матвеев, дипломат, возглавлявший в разные периоды Аптекарский, Малороссийский и Посольский приказы, попав в опалу, написал «Историю о невинном заточении ближнего боярина Артамона Сергеевича Матвеева», где упоминал, в частности, о том, как предупреждал царя об опасности снисходительного отношения к Разину и предлагал его в Астрахани арестовать, а также о недопустимости поведения Львова. Князь Львов и сам был не то чтобы опальным, но недостаточно почитаемым вельможей, назначение в товарищи к Прозоровскому мог рассматривать как ссылку, был, возможно, жизнью недоволен, оттого вёл себя странно, — но не мог же он не понимать, что «усыновление» Разина вызовет скандал! Нет, тут одно из двух: или уж очень умён и дальновиден был князь Семён Иванович, или, извините, очень глуп...

Фабрициус: «В надлежащем месте, однако, к этому («усыновлению» и дружбе. — М. Ч.) отнеслись весьма неодобрительно». Неясно, какое «надлежащее место» голландец имеет в виду: администрацию царя или администрацию Прозоровского? Высказываются ведь и такие версии, что Львов самовольничал и Прозоровский на него был сердит, но уже не мог ничего изменить. Это, конечно, маловероятно.