— О-о-о-х, уморил, — устало простонал он. — Значит, это ты кашу заварил в стойбище? Да-а-а… А ведь ногайцы поймут, кто это сделал.
— Может быть поймут, а может быть и нет. Но, разве кто докажет, что это я? Я убежал и всё. Никто не видел, как и когда. Скажем, когда был шум и крики, я испугался и убежал.
— Да, ну их! — махнул атаман рукой. — Убежал — значит молодец! Значит и впрямь — вырос уже. Убил — значит воин! Джигит! Фрол! Достань тот кинжал, что остался от матери его. Как раз ему станется!
Фрол забрался в струг и вскоре сошёл с него с тряпицей, которую передал отцу. Тимофей предал тряпицу Стёпке.
— Не урони в воду смотри! — предупредил отец. — Помнишь мать-то свою?
Я задумался, а Стёпка покрутив головой, взял шёлковую шаль с чем-то твёрдым внутри. От шали приятно и сильно пахло чем-то сладко-пряным.
— На берегу разверни! Или, ступай! — сказал Тимофей. — Пошли, ребята!
Стёпка, выйдя на берег, развернул шаль и ахнул, а я увидел богато украшенные рубинами ножны узкого кривого кинжала с длинной, загнутой в обратную сторону рукоятью. Стёпка прямо так, не вынимая его из ножен взялся за рукоять и приподнял ближе к лицу. Рубины сияли на закатном солнце каплями крови и у меня в глазах помутнело и голова, от кроваво-красных всполохов, закружилась.
— Эк, как сияют, — с некоторым, как мне показалось, сожалением в голосе произнёс Фрол.
— Ладно, пошли, — грубо скомандовал Тимофей. — Развезли тут тягомотину, словно бабы, мамки. Скоро смеркаться будет, а нам сигнал подавать. Кто его во тьме увидит?
— Ничто… Высоко ещё солнце, — успокоил Иван.
— Этот ещё разговорился! — всплеснул руками Тимофей. — батьку правит! Я вот вам выдам нагайки. Всем троим! Когда вернёмся!
Казаки вскочили на коней, а я на свою Муську, радостно встретившую меня, словно родного жеребёнка. По сравнению с аргамаками годовалая Муська выглядела словно пони, но она была настоящей лошадью ногайской породы, как и все другие казачьи кони. Очень удобные, между прочим, кони в перевозке их на стругах. Они сбивались гуртом и стояли на нижней палубе, как монолит.
Воевода встретил нас, стоя на «золотом крыльце». Сильно удивившись, увидев меня в богатом наряде и с торчащей из под кушака рукоятью кинжала, обнесённой россыпью мелких рубинов, он сделал непроизвольное движение ко мне, словно хотел разглядеть кинжал ближе. Однако воевода сделал вид, что просто шагнул навстречу гостям и сделал приглашающий жест руками.
— Он, точно, что-то от нас хочет, — подумал я, убеждаясь в своём наблюдении за мимикой князя. — Что-то он задумал…
— Я князь Горчаков Василий Андреевич, здешний воевода, — просто сказал князь.
— А боярин воевода Гагарин Иван Семёнович, здоров ли? — спросил атаман.
— Здоров-здоров, дай Бог. Может быть уже к Казани подплывает. Я как десятину назад у него воеводство принял. Кхе! Да, вы проходите!
— Нам, воевода, сигнал подать надо. Дозволь, мой Ивашка на башню сходит и помашет платком? Бо, палить начнут наши струги, без сигнала-то.
— Сигнал? — не удивился, а спросил воевода. — Пусть помашет. Распорядись, Фёдор Иванович, да проводи.
Сотник недовольно скривился и пошёл с крыльца, ведя за собой казака.
— Пока его нет, скажу, — вдруг тихо но внятно проговорил воевода. — Мне верные люди нужны на Волге, с которыми можно дела разбойные делать.
— О, как! — удивился Тимофей. — Зело разбойные?
— Зело богатые, — сказал воевода, поглядывая куда-то в сторону.
— Значит — зело разбойные. Почему к нам обратился?
— А к кому ещё? Ты — первый.
Он вдруг хмыкнул.
— Стёпка твой мне подсказал, что твоя фамилия переводится, как первый. Да и показал он, что с тобой можно дело иметь. Коль такого крутого казака вырастил, то сам ещё круче. А мне именно такие и нужны. Много тут ходят таких, что и побить не грех. Голландцы всякие, англичане.
— А царь? — хмыкнув спросил атаман.
— Не царь… Боярин Морозов с ними ладит. Ему денежки от голландцев идут. Вот и его казну тоже облегчить не грех.
— Голландские гости с пушками ходят…
— Так и у тебя пушки имеются. Или страшишься?
Атаман помолчал.
— Кто не страшиться, тот дурак, — сказал Тимофей. — Я поворую голландцев, а ты меня побьёшь за то.
— А ты воруй так, чтобы никто на тебя не сказал.
— Да, как такое возможно? — удивился атаман.
— Не оставляй следов, — пожал плечами Горчаков.
— Хм! Ты так смело говоришь о таком, кхм-кхм, первому встречному… Не боишься, что донесу?
Атаман глядел прямо в глаза Горчакову дерзновенно и от того, по спине Василия Андреевича побежали мурашки.
— Не уж-то я ошибся? — подумал он, но сказал. — А кто тебе поверит? Да и ежели б хотел донести, то не стал бы мне говорить. Ведь верно, Стёпка?
Я удивился обращению воеводы к Стёпке, а сам казачонок ещё более и снова впал в ступор.
— Чего молчишь? Или осуждаешь?
— Не судите, да не судимы будете! — сказал я словами из завета.
