— Знаю я его товар, — сказал, хмыкнув Репин. — Карты игральные с девками голыми твои казаки продавали. И где только взяли⁈ Кто у вас такой умелец девок голых писать? Галеры со стругами на реке — то хорошие рисунки. Весьма лепые. Сам купил одну. На доску приклеил и на стену повесил. Пошли покажу.
Наместник встал, вышел из пиршественного зала, где мы ужинали за большим столом, позвав нас с Тимофеем ладонью. Вышли и мы. То была спальная комната наместника и на самом видном месте висела моя картинка с корабликами, нарисованными акварельными красками на белом картоне примерно третьего форматного размера.
— Жене в Москву отправлю, — сказал Репнин.
— Тут рамка нужна. Как вокруг окон в теремах делают для украшения. Резные такие…
— Наличники, что ли? — спросил Репнин.
— Во! Точно! Наличники! — сказал я.
— Да-а-а… Пожалуй, с наличниками будет справнее. Можно и ставеньки сделать. Открыл, а там за окошком Волга со стругами, ладьями и персидскими галерами.
— Оригинально, — подумал я. — А в этом что-то есть. Оттого и рамка появилась, наверное.
— Кто у тебя малюет красками? — спросил Репнин.
— Есть один умелец, да не скажу. Ещё скрадёт кто.
— Да, ладно! Мне-то можно! Скажи!
Поняв, что наместник может обидеться, я не утерпел.
— Я это малюю, Борис Александрович.
— Ты⁈ — удивился наместник. — И девок ты?
— И девок я.
— На картах?
— На картах? Шайтан попутал.
— Не шайтан, а бес. А-а-а! Ты же нехристь!
Наместник стукнул себя по лбу ладонью.
— Ай-йа-йай! Креститься надо! Креститься!
— С чего вдруг? — спросил, нахмурясь, я. — То вера моих родителей.
— Ты тоже муслим? — спросил Тимофея наместник.
— Так и есть. Муслим, Борис Александрович.
— Мусли-и-им, Борис Алекса-а-ндрович, — передразнил Тимофея Репнин, растягивая слова. — Вроде русские люди, а обасурманились.
— У меня мать персиянка, — сказал я. — И, вообще-то, я подданный персидского шаха.
— Но отца-то крестили?
— Никак нет, господин наместник. Родичи мокшанской веры были, — сказал Тимофей.
— Идолопоклонцы⁈ Шаманцы⁈ — испугался Репнин. — И в Воронеже живут?
— Покрестились уже, — вздохнул Тимофей.
— Во-о-о-т, — удовлетворённо выдохнул наместник. — А ты, что же?
— А я в казаки ушел, — осклабился Тимофей. — А на Дону сплошные муслимы.
— С волками жить, по волчьи выть, — сказал я.
— Правильно, Стёпка, — похвалил Тимофей.
— Так он, говорите, персиянского двора, человек? — задумчиво произнёс наместник. — Так-так… И запись есть?
— И запись есть, — кивнул головой я.
— Покажи, — протянул он ко мне руку и посмотрел на мою кожаную сумку.
— Там по-персидски, — сказал я.
— Я посмотрю, а ты прочтёшь. Я знаю письмо персидское. Могу толмача позвать.
Достав кожаную папку с пергаментом, сложенным гармошкой и болтающейся внизу печатью шаха Сефи. От него у Тимофея тоже была подорожная. Вот с неё печать и слепили. Печать пришлось разобрать. Таких шерстяных ниток не нашли. А нитка нитке рознь. Если сравнить — моментально определится разница.
— Да-а-а… Вижу руку Сефия, — сказал Репнин, показав на тугру. — Читай.
Я прочитал.
— Верно читаешь. Значит ты перс. Подданный шаха Аббаса? А не побоишься веру поменять и сменить шаха на царя Михаила Фёдоровича?
Я внимательно посмотрел на наместника и усмехнувшись, спросил:
— А не бежим ли мы впереди лошади, Борис Александрович. Не гоже за царя думы думать. Будет день, будет и пища, сказано в писании. Мало л для чего царь всея Руси Стёпку Разина вызвал. Расспросит про Персию, да отправит восвояси. Дон сторожить.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Репнин. — Ладно говоришь! И верно, чего это мы за Михаила Фёдоровича думаем⁈
— Нарисуешь картину для дочери? — вдруг спросил Репнин.
Я мысленно рассмеялся.
— Какую?
— А ты какую можешь?
— Любую, — пожал плечами я. — Хочешь, вид из твоего окна нарисую. У тебя красивый вид из окна. Правда, окошко маленькое, узкое. Но я приближусь и широко получится. Хочешь?
Репнин подошёл к слюдяному открытому окошку и посмотрел на русло Волги.
— Там ни стругов, ни галер, — недовольно сказал наместник.
— Я тебе нарисую и струги, и галеры, и даже каравеллу с белыми, как крылья чаек, парусами.
— А так можно? — с восхищением в глазах спросил Репнин.
— Можно. Могу даже тебя нарисовать на этой каравелле. Только ты будешь слишком маленьким.
— Нет! Так не надо! Нарисуй просто эту… каравеллу и меня. Можно?
— Можно, — улыбнулся я. — Но мне понадобится три дня. Буду писать другими, масляными красками.
Репнина я написал за пару часов, не особо работая над полутонами, корабли добавлял весь следующий день, но картина сохла неделю и так толком и не высохла. Пришлось для неё собирать особый короб, чтобы не запылилась.
Репнину картина очень понравилась и он выложил за неё сто золотых. Может быть когда просил меня нарисовать себя он и не думал платить, но когда я перед написанием его портрета прочитал заклинание, видно было, что он испугался.
— Ты это, э-э-э, что сделал, — спросил он через некоторое время, после того, как я уже начал писать.
— Что? — не понял я, уже так свыкнувшись с необходимостью произнесения определённых слов перед рисованием.
