— Воеводой быть — наместнику подчиняться. Не хочу, государь. Всё-таки я, хоть и гонимый, но почти персидский шах. Не вместно мне под ним ходить. Да и, ведь он против меня козни станет строить, тебе жаловаться. Порядок такой. Закон…
— Какой закон? — удивился царь.
— Какой? — усмехнулся я. — Обосри ближнего своего, прости Господи.
— Как? Обосри? — царь рассмеялся. — Ну, дурак…
Отсмеявшись, государь сказал:
— Так я тебя не на Ахтубу воеводой посылаю, а в мой государев полк первым воеводой. Второго и третьего воевод сам себе выберешь. Знаю, что местничество ещё не изжито. Не пойдут под твою руку высокородные князья и бояре.
— Тогда, конечно, государь! И позволь мне самому собрать войско. Позову детей боярских, детей дворянских, может, кто и откликнется. И дозволь голландских рейтар призвать? Путь обучат правильному строю.
— Да, твои казаки и так, как рейтары ходят. Ещё и лучше. Пики у них лучше рейтарских. Есть у нас иноземного строя войска. Твои, точно не хуже.
— Дозволь взять голландцев, государь, — повторил я. — Мне научиться надо. Ведь знаешь же, что никакой с меня вояка. Рубиться самому большого ума не надо, а как войском управлять, это совсем другое искусство.
— Искусство… Хорошо сказал, правильно. Это именно воинское искусство! А наши боярские долбодятлы, как ты говоришь, ничему новому учиться не хотят. Говорят им те же голландцы, что так, как воюем мы, уже никто не воюет. И оружие другое, и броня! Вон, батюшка сказывал, как в тридцатом годе Псков брали. Бояре перелаялись с голландцами, что за новый строй были, проиграли войну и во всём обвинили голландцев.
— Так это и бывает, — покивал головой я. — Хорошо, что ты понимаешь, государь, что скорый суд — не суд, а судилище.
Царь задумчиво покивал головой и спросил, сначала потупив взгляд, а потом посмотрев мне прямо в глаза:
— Так будет, говоришь, бунт?
— Будет, государь! — уверенно кивнул я головой. — К тебе придут просить живот Морозова и других придумщиков сего налога. Коли отдашь, порубят их, а не отдашь, как бы тебя не погубили.
— И бояре в том бунте, говоришь будут?
— И бояре. Многие хотят гибели Бориса Ивановича. Сам про то знаешь!
— Ты на Никиту Ивановича намекаешь?
— А что на него намекать? Он сам по себя сказывал, а ты то слышал.
— К тебе он более не подходил?
— Не подходил, государь.
— Ладно, поглядим увидим. Жаль, что ты не хочешь тайный приказ взять. Не справляется Ромодановский. Не докладывает о бунташных делах. Всё у него чинно и благостно.
— Поменяешь на другого, а его на кол! — пошутил я. — И… Усилить Кремль и дворец твой надо. Не гоже, что в Кремль, кто хочешь может войти.
— Храмов много, церквей в Кремле. Богомольцы толпами идут. Как запретишь? Патриарх не поймёт. В Успенский собор прихожане молиться ходят. Монастырская братия ходит в город побираться.
— Закрыть всё «на лопату». Или живи здесь постоянно. Ворота на запор! Казаков выпустим с саблями наголо. Порубят зачинщиков, как капусту.
— Огороды погубят, — жалостливо проговорил царь.
Налог царь всё-таки отменил в том же сорок седьмом году, однако бояре убедили царя востребовать все те налоги, которые отменили, когда ввели «единый солевой». Причём не сразу, а месяца через четыре. И, причём, за те два года, что не платили. Вот тут-то и началось, пожары в Москве, грабежи. Колокольный звон стоял такой, что слышно было в Измайлово.
Хотя началось всё чуть раньше первого июня, когда царь возвращался с богомолья из Троице-Сергиева монастыря. А ездил он вместе с Борисом Ивановичем Морозовым и под его, мать его, охраной.
Я-то толком не помнил, как всё начиналось в «той истории». Думал, в Кремль сразу ходоки пошли, ан нет… Встретили ходоки царя на въезде в Москву, а ехал он по дороге стороной от Измайлово. Какие бесы повлекли царя в Кремль? Не знаю. Думаю, подстроено всё было «доброжелателями». Дали бы мне их в руки, уж я бы выпытал… Хотя бы Никиту Ивановича. Да-а-а… Кровожадный я становлюсь с этими бунташными делами. Да и шутка ли? Год целый на нервах. И мне тоже ведь приходилось с казаками народ «нагайками успокаивать». А это — мероприятия нервные. Вроде бы — жалко, а посмотришь на их злобные хари и дубьё, и рука как-то сама тянется к рукояти сабли. Но… Правовое поле, мать его! Не переступали бунтовщики «красную линию». Кхе-кхе…
Вот и отогнали просителей Морозовские дворовые. Грубо отогнали, плётками и сабельными обушками. Сказывают, кого-то до крови поранили. Вот тут-то и началось. Царь-то в Кремль попал, а оттуда уже и не вышел, потому, что вслед за ним в Кремль и во дворец толпа ворвалась. А ведь просил я царя, разрешить, ввести в Кремль и дворец казаков. Так снова Морозов встал на дыбы: «Не вместно, де, голытьбе, царские покои охранять!». Козёл! Моя голытьба с серебряной посуды ест и пьёт, и серебряными вилками пользоваться обучены. Так уж повелось на наших братчинах. Причём ни заставлять, ни учить их — никто и не думал. Сами, глядя на меня, захотели и стали пользоваться вилками, ножами и шёлковыми салфетками рты промакивать.
