Обычный Питер, становящийся всё более спокойным, выглядящий всё менее уставшим, но при этом абсолютно не изменившийся Питер, не претендующий на власть ни над одним человеком, но всё также вмещающий в себя всю вселенную – вместе с самим Нейтаном, вместе с их ночами, зажившими шрамами, неразглаживающимися уже морщинами, и разными взглядами на устройство мира. Вместе со всеми их телесными «грехами» и сердечными «преступлениями». Не так, будто у них просто не было выбора и им пришлось на это пойти, а так, будто это вообще был лучший вариант развития событий из всех, что только можно было представить. Лучший – и правильный, и да пусть призрак отца, перенёсший по этому поводу сердечный «призрачный» удар, больше никогда не возвращается.
* *
- А если бы мы всё же были кровными? – спросил Нейтан Питера через неделю или две.
- То всё произошло бы позже и гораздо мучительнее, – ответил тот мимоходом, не отвлекаясь от облачения в униформу.
- Произошло бы?
- Если бы мы до этого дожили, – то ли всерьёз, то ли иронизируя пропыхтел Питер из-за закрывшей его лицо упавшей чёлки, завязывая шнуровку на правом кеде.
- Ты это знаешь? – решился Нейтан на ещё более нехарактерный для себя вопрос, чувствуя настойчивое нетерпение некоторых задворков своего подсознания в разрешении каких-то там штук раз и навсегда. Может быть, не всех напрягающих «штук», но многих и категорически важных.
Чем сумел, наконец, оторвать новоиспечённого парамедика от его увлекательных сборов и обратил на себя его пристальный и немного удивлённый взгляд.
- Ты тоже это знаешь, – уверенно сказал в итоге тот, и полез за шкаф в поисках второго кеда.
* *
Единственное, что, кажется, напрягало Питера в эти дни – это новости обо всём, что касалось нового агентства.
Он не высказывал ни единого «против» и ничем не мешал, и, не помогая прямо, немало помогал косвенно – когда нужно было поговорить с полностью излечившимся, но замкнувшимся, засобиравшимся в Индию Сурешем; когда согласился присутствовать на собраниях ещё неофициального правления ещё несуществующего агентства.
Когда разговаривал с матерью во время напряжённых пауз их «дискуссий» на троих.
Когда молчал о главном, без лишних слов зная всё, что было нужно, в том числе и то, что Нейтану для осознания было необходимо немного больше времени.
Он, как всегда, возвращал людям веру в самих себя – в лучшие варианты самих себя – даже когда просто находился рядом, и если раньше Нейтан это вроде бы чувствовал, но не особо понимал, то теперь это ощущалось почти физически.
Но что-то всё-таки сковывало Питера, и это «что-то» проявлялось только в те моменты, когда речь заходила об агентстве.
Однажды, когда Нейтан убедился в том, что ему это не показалось, он решился заговорить об этом, но Питер как будто не понял вопроса, сказав, что просто волнуется за него.
Ну ещё бы…
После всего, что с ними произошло, волнение друг за друга из въевшейся привычки как-то незаметно переросло в одно из насущных состояний. И чтобы идентифицировать его, не нужно быть быть Мэттом Паркманом, и даже матерью не нужно было быть.
Но Питер тревожился сверх этого, а объективных причин для подобных тревог за себя Нейтан не видел.
Не считать же тот доклад в сенате угрозой для жизни!
Уж точно не после вирусов, формул и взрывов.
* *
На исходе одного из тех дней, уже засыпая, прижимая размякшего Питера спиной к себе, Нейтан, неожиданно для самого себя, подхваченный волной накатившей на него благости, замурлыкал старую колыбельную. Она выбралась на свет не спрашивая его, ничуть не забытая, но до сих пор свято хранимая в самых надёжно запечатанных уголках памяти. И он, наверное, даже не осознал бы этого её случайного высвобождения, решив, что просто привычно повторяет её про себя, если бы не вынырнувший из охватывающего их сна, прислушавшийся к едва разбираемым словам и практически переставший дышать, Питер.
На секунду в комнату вернулась тишина, но бесконечно грустный выдох где-то там, за плечом застывшего брата и заколотившееся под ладонью разбуженное сердце, не оставили Нейтану выбора.
- Спи, маленькая звезда, – прошептал он, малодушно попытавшись вложить в голос хоть немного ехидства или хотя бы ворчливости, но, кажется, абсолютно втуне.
Заёрзав, Питер только сильнее прижался к нему и захватил в плен его руку, как будто та была сделана из золота, усыпанного бриллиантами.
- Я уже не маленький, – объявил он пленённой ладони, мгновенно возвращая на четверть века назад и эту ночь, и себя, и Нейтана, заставляя того мысленно захлёбываться старыми-новыми словами, которые когда-то произносились так легко, но которые сейчас, уже который день, почему-то застревали ещё на выходе из сердца, боясь неизвестно чего.
