Она торопливо покинула зал с мертво спящей прорицательницей и по знакомому уже пути вернулась в девичью спальню. Зарубленные Алахой бандиты и умершая Кера по-прежнему лежали там – к ним никто не прикасался. Алаха бережно накрыла тело Керы покрывалом, которое подняла в углу. Большего она сделать для погибшей сейчас не могла.
Пламя заката полыхало над горами. После мрака пещеры этот свет показался Алахе ослепительным. Несколько минут она щурилась, привыкая к нему, а затем откинула голову назад и рассмеялась. Она была жива; жив и брат – в этом она уверилась. Его не было среди погибших. Не было.
Оставалось еще одно: выполнить последнюю волю Керы…
Когда пещера осталась позади, Алаха остановилась. Кругом были только безмолвные горы. Заснеженные вершины ослепительно сверкали в лучах заходящего солнца. Алаха глубоко вдыхала разреженный горный воздух. Пьянящий запах свободы, думала она, да, пьянящий запах свободы!
Хмурый, неразговорчивый венн кивнул бы, пожалуй, головой, если бы Алаха рассказала ему о том, как вышла из пещеры на свет. Уж кому-кому, а ему было бы понятно, какое неправдоподобное, пугающее и пьянящее чувство охватило девочку, вырвавшуюся из жадного чрева гор! Но ни Алаха, ни венн об этом никогда не разговаривали. Оба они, каждый по-своему "дикарь" (с точки зрения выросшего в городах Салиха), не были склонны делиться подобными переживаниями. Незачем.
Впрочем, ни с каким венном Алаха еще не была знакома в тот миг, когда стояла на горной тропе, всей грудью вдыхая свежий воздух. В горле покалывало тоненькими иголочками от холода. Радость наполняла Алаху – непонятная, странная, она словно делала тело невесомым, готовым взлететь.
Алаха вынула кольцо, которое дала ей умирающая Кера, и некоторое время рассматривала его. Тогда, в мрачном полумраке залитой кровью пещерной спальни, у Алахи просто не было возможности разглядеть его хорошенько. Теперь она впервые увидела жреческое кольцо Керы при свободном солнцечном свете – пусть даже угасающем. Он был достаточно ярким для того, чтобы Алаха поразилась великолепной работе искусного мастера, создавшего этот шедевр. Тончайший серебряный ободок, изящная резьба по камню, прозрачный многоцветный сердолик…
Алаха залюбовалась игрой света, заставившего вспыхнуть самоцвет множеством огней. На миг она даже пожалела о том, что придется выбросить такое совершенство в пропасть. Но тотчас же устыдилась недостойных мыслей. Ее, дочь вождя, не должны пленять подобные пустяки. Это всего лишь ВЕЩЬ. Вожди владеют душами и телами людей.
Не колеблясь больше ни мгновения, Алаха широко размахнулась и бросила перстень в пропасть.
В тот же миг огромная птица со сверкающими на солнце крыльями взмыла в воздух и, блеснув разноцветным оперением, сделала несколько кругов у Алахи над головой. Затем, испустив ликующий крик, она унеслась прочь – куда-то в сторону Вечной степи.
Прощались немногословно. Виллам – поклонились, поблагодарив от души за гостеприимство, за кров над головой и кусок хлеба за столом. (Какое там – "кусок"! Это только говорится так, а на самом деле – и молоко, и козий сыр, и моченая ягода – всего вдосталь!)
С венном же прощались и того проще. Салих подумывал было о том, чтобы сманить его с собой – такой рослый да крепкий в любом деле подспорье, а дел, судя по тому, какое упрямое и злое выражение хранило лицо Алахи, предстояло немало. И все опасные.
Но венн даже обсуждать этого не захотел. Нехотя вымолвил: мол, свой счет у него остался. И понял Салих, что счет этот – из таких, что должны быть оплачены непременно. Иначе изойдет человек желчью и кровью, сам себя задушит. Слишком хорошо довелось Салиху узнать, что это такое. И потому лишь молвил: "Прощай!", а венн поглядел на него с Алахой, и в его диковатых сумрачных глазах мелькнула странная тоска.
Так расстались.
Алаха казалась Салиху какой-то новой. О том, что произошло с ней в пещерах, не расспрашивал: сама расскажет, когда сочтет нужным. Видел только, что тяжко ей пришлось. Зубами скрипел, когда задумывался над этим: что за уродливый, жестокий мир, где пятнадцатилетней девочке приходится видеть и смерть родных, и насилие, и страх!
Свой меч, добытый в бою, Алаха отдала Салиху – ей не по руке, слишком тяжел и длинен. Не как слуге отдала – чтобы позаботился об оружии, почистил, вложил в ножны, поднес госпоже, когда потребует, – как свободному человеку, воину. Только тогда, пожалуй, Салих и осознал в полной мере давно уже свершившийся факт: он свободен. Прежде, пока не отягощала его благородная ноша, оставалось в глубине души крохотное, подленькое сомнение: а вдруг?.. А вдруг все это горячечный бред, и завтра он снова проснется от того, что огрел заспавшегося раба кнутом вечно недовольный надсмотрщик?
Алаха не стала превращать "вручение меча" в торжественную церемонию. Просто отдала со словами: "Мне тяжел, тебе в самый раз". И он принял из ее маленьких крепких рук эту волшебную полоску стали – настоящее оружие свободного человека, благородный меч, купанный в крови.
