Никто и никогда не видел слез гордой скифской царицы Арпаты. После того как ее отец, великий владыка Атей, погиб в бою, она заняла его трон, при этом обратив свое сердце в скалу. Неприступность и красота Арпаты пленили македонского царя Александра, который отправился на скифов войной. Силы македонян намного превосходят силы степняков, и потому исход сражения очевиден. Но Александр, без памяти влюбившийся в Арпату, решил добиться ее во что бы то ни стало. Условия царя просты: он готов заключить со скифами мир, если Арпата проведет в его шатре десять дней и ночей, даря ему свою любовь. Македонский правитель возомнил, что сможет сломить Арпату? Что ж, тогда пусть меч его будет остер, а доспех крепок. Неприступная скифянка отказывает царю и вызывает его на смертельный поединок…
Царь Атей старался сидеть в седле прямо, но то и дело задремывал, и тогда голова его падала на грудь, болтаясь на ходу, как неживая. В такие моменты члены свиты многозначительно переглядывались и показывали глазами на дряхлого вождя, которому пора было бы пересесть с коня в кибитку и доживать там последние дни, покуда сыновья не удавят во сне или не отравят за пиршественным столом. Все сверстники девяностолетнего Атея давно отправились в заоблачные поля счастливой охоты, да и прочие редко доживали хотя бы до середины его преклонного возраста. Сам же он скрипел, кряхтел, корячился, но держался на этом свете, упрямо не желая смириться с законом жизни, предписывающим ему освободить дорогу молодым. Это было против правил, это раздражало и злило. Удивился бы вождь, узнай он, как много людей – близких и просто приближенных – желают ему смерти.
Эта была здоровая, природная ненависть сильных и молодых хищников, вынужденных подчиняться полуслепому и беззубому вожаку, стремительно утрачивающему остатки власти и силы. Они не набросились на него до сих пор лишь по одной причине: их удерживал страх. А вдруг Атей только прикидывается безобидным и немощным? Вдруг наблюдает за окружающими из-под прикрытых век, чтобы в случае чего отдать приказ схватить и казнить непокорных? А вдруг подмигивания и ухмылки соратников притворны и являются не чем иным, как приглашением в ловушку?
Вот и оставалось приближенным вождя сдерживаться и выжидать удобного момента, настороженно посматривая друг на друга и на Атея, дремлющего в седле. Вытертые шлемом волосы его свисали редкими седыми прядями, короткий меч висел слишком низко, чтобы стремительно выхватить его на скаку, кожаный наряд был покрыт пятнами, свидетельствующими о старческой неопрятности обладателя. На фоне своих воевод и охранников смотрелся он как общипанный филин, окруженный сильными степными воронами. Даже конь Атея, семенящий мелкой рысью, заметно уступал тем горячим рыжим жеребцам с коротко подстриженными хвостами и гривами, которые нетерпеливо гарцевали и грызли удила, готовые в любой момент сорваться в галоп. Рука вождя больше не была способна подчинять своей воле могучего скакуна. Доспехи и украшения его потускнели, ибо слуги утратили рвение, а подслеповатый Атей не видел изъянов на небрежно начищенном золоте.
Он и сам понимал, что уже не такой, как прежде, но не мог признаться в этом даже самому себе. Дальний поход за Истр[1] совершенно вымотал его. Приходилось делать не столь долгие переходы, как в былые времена, не говоря уже о том, что в конце каждого дня войско останавливалось на ночлег, вместо того чтобы совершать стремительные броски, опережая вражеских лазутчиков. Однако поручить командование сыновьям или воеводам Атей не решался, опасаясь разгрома. Биться предстояло не с разрозненными племенами фракийцев, а с самим македонским царем Филиппом, продвигавшимся навстречу. От исхода сражения зависела судьба не только скифского народа, но и их бессменного повелителя. Он отчаянно не хотел подохнуть на колу или принять какую-либо иную мученическую смерть, а все шло к тому…
Возможно, не следовало задираться и дразнить могущественного Филиппа, но что сделано, то сделано. Стрела летит только вперед и не способна вернуться обратно.
Началось все со стычек на границах, которые повадились нарушать трибаллы – большое и весьма воинственное племя. Долгое время прямых столкновений удавалось избежать благодаря хитрости Атея, который рядом со своими войсками гнал толпы женщин и скота, чтобы отпугивать врага огромными облаками пыли, разносимыми ветром. Однако в конце концов трибаллы проведали, в чем тут дело, и бросили скифам прямой вызов, отхватив у них изрядный кусок владений. Терять половину своего немногочисленного войска Атею не хотелось, и он призвал на подмогу македонян, посулив Филиппу скифское царство после своей смерти. Разумеется, это тоже было военной хитростью, и, когда македоняне отогнали захватчиков, Атей стал тянуть время, откладывая скрепление договора царскими печатями. Он понимал, что жить ему осталось недолго, и собирался все оставшееся время водить союзника за нос и кормить его пустыми обещаниями.
Филипп тоже был не прост, хотя по возрасту годился Атею во внуки. Земли скифов были нужны ему позарез, чтобы продвинуться как можно дальше на северо-запад и установить свое господство на Балканах. Когда послы, отправленные к Атею, вернулись ни с чем, он притворился, что ничего особенного не произошло, и отправил новое послание, в котором, не помня зла, испрашивал позволения подойти с войском к Истру, для того чтобы установить там статую Геракла согласно обету. Разгадав коварство македонянина, Атей заявил, что статую пусть привезут к границе, а поставит он ее сам. Если же Филипп попытается осуществить задуманное, то его воины пойдут на удобрение пастбищ, а статуя будет переплавлена на наконечники стрел.
