«Ну вот, теперь медсестра расстроилась. Кругом беда», — сокрушенно покачал головой Костя и отправился восвояси.
Время шло, приближалась выписка. Однако по-прежнему давали себя знать колотье в правом боку, частые головные боли, постоянный шум в ушах и общая слабость. Отношения с Таней наладились приятельские, и часто доходило до задушевных разговоров, но медсестра ни разу не проявила сокровенных чувств.
— Замечательная вы девушка, Таня! Вот этими слабыми руками побороли смерть, — сказал Щеглов, когда они вдвоем сидели в госпитальном садике. — Я никогда не забуду этого и от всего сердца желаю вам счастья, встречи с хорошим человеком.
— Мой муж погиб осенью прошлого года в Лбищенске.
— Простите, я этого не знал, — смутился Щеглов и, исправляя ошибку, добавил: — Вы выглядите так молодо, что нельзя подумать, что вы были замужем. Я был уверен…
— Да, была, и счастье, о котором вы сказали, видимо, больше не вернется, во всяком случае, я теперь не думаю о нем.
— Ну, это вы зря! У вас впереди целая жизнь, вы — такая добрая, интересная, — обязательно каждый влюбится.
— Каждого мне не надо, — вздохнула Таня и, меняя тему, спросила — У вас есть невеста. Какая она?
— Какая она? Не трудно ответить. Она — хуторская казачка, самобытная натура: прямая, решительная и… хорошая.
Таня засмеялась:
— Еще бы для вас она была плохой!.. Там принесли вам кумыс. Пойдемте, выпейте!
Кумыс доставлялся в госпиталь стараниями Кондрашева. Услышав однажды от медсестры, что командиру полезен кумыс, Костя пустил в ход все свои связи и через знакомого татарина сумел в несезонное время регулярно снабжать больного целебным напитком.
В первой половине сентября Щеглов выписался из госпиталя. Прощаясь с ним, начальник отделения серьезно посоветовал:
— Постарайтесь, мой дорогой, в течение одного- двух лет воздерживаться от алкоголя! Кроме того, не геройствуйте! Избегайте тяжелых физических занятий, не поднимайте грузов! Ведро воды для здорового человека весит полпуда-пуд, а для вас — десять пудов. Ну, желаю счастья и здоровья! — доктор крепко пожал руку бывшего пациента.
Таня проводила Щеглова до штаба. Хотя туда было рукой подать, все же по дороге пришлось несколько раз присаживаться, отдыхать.
Уральск был все тот же — серый, пыльный, неуютный. Казачья столица строилась примитивно — дом к дому, через десять дворов — переулок. Площади громадны, с расчётом в базарные дни вместить сотни возов, ларьки, палатки, навесы и балаганы. Улицы широченные, немощеные, малоезженые, заросшие травой- муравой. Только в самом центре города стояли двухэтажные каменные палаты казенных «присутствий» и дома уральских «магнатов», вроде коннозаводчика Овчинникова, Бородиных, Акутиных и им подобных.
Попросив не забывать, Таня простилась, и Щеглов вошел в здание штаба. Хорошо знакомый работник штаба, ведавший распределением командного состава, встретил его по-приятельски:
— Живой? Молодец! Садись, сообразим, куда тебя послать.
— Чего же соображать? В Соболево, разумеется..
— Э-э, нет. В строй тебя до поры до времени не велено пускать. Поправляйся на нестроевой работенке, а там видно будет.
Щеглов пытался спорить, доказывать, даже обиделся, но ничего не помогло. Штабист невозмутимо рылся в папке с бумагами и наконец нашел:
— Вот, это специально для тебя: принимай 2-е отделение Уральского военно-конского запаса! Работа интересная и для здоровья пользительная.
— Где оно стоит?
— На хуторе Синявском.
«Рядом с Гуменным», — сообразил Щеглов и взял назначение.
— Слушай, у вас тут какие-то курсы работают, — комвзвод Кондрашев на них, мой комвзвод. Где их найти?
— Кондрашев? На курсах? Кто это тебе сказал? — удивился начальник…
— Он сам.
— Соврал: ни на каких он курсах, а находится под следствием.
— За что?
— За самочинный расстрел.
— Вот сукин сын! Подробности знаете?
— Нет.
— Кто ведет следствие?
— Гревский.
— Зайду к нему, поговорю. Что-то мне не верится, чтобы Кондрашев мог без особой нужды наломать дров.
— Своих защищаешь?
— При чем тут свои? Объективно говоря, Кондрашев преданный революции, отважный боец.
На стоянках, когда взвод был свободен от службы, Максимыч часто почитывал вслух «Секиру обнаженного разума» — тощую книжицу в истрепанном переплете. Эту «Секиру» казак купил на базарной толкучке — вертеть цигарки, но, прочитав начало, заинтересовался и возил с собою в переметных сумах.
