– Орел. Каан-птица, – продолжала Шаманка. – Высоко летает, далеко видит, зорко. На добычу, врага ли камнем падает, в когтях держит цепко. Издали опасность увидит, успеет предупредить тебя. Несгибаемым будешь, как железо. Крепким будешь, как имя твое. Теперь спи, до рассвета есть время. Да мордашку-то утри. Развел сырость – до утра огонь не высушит.
Темир вспыхнул и коснулся пальцами лица. Щека была мокрой от слез. Он плакал? Когда? Как стыдно… Позор воину, позор царской крови. Он, как был на коленях, отполз к своей постели и укрылся с головой. Слышал, как ложится Шаманка – тяжело, устало. Вот она уже и засопела громко, задышала мерно. Видимо, искусство ее отнимало много сил телесных и душевных. Но она не спала. Сказала еще:
– Спим по очереди вполглаза, кормим очаг. Потухнет – закоченеем к утру. Вчера мой черед был не спать, сегодня – дочки моей. Стало быть, завтра тебе в дозор, воин.
Рука горела. Темира трясло под одеялом. Он не умел ни разводить, ни поддерживать огонь в очаге. В доме отца это была забота слуг. Ему стало очень одиноко, и тоска по дому охватила так остро, предлагая картинки привычной жизни. Вот старшая сестра расчесывает длинные косы, думая, как бы улизнуть тайком на свидание. Вот братья затеяли шуточный кулачный бой, а старая служанка прикрикивает, чтобы шли дурачиться во двор, а не громили дом. Вот мать штопает что-то в неверном свете очага, тихонько напевая. Вот отец сам чистит своего скакуна, не доверяя слугам. Интересно, выпал ли дома снег? А здесь, здесь не будет его? Голой, безжизненной представлялась теперь мальчику эта земля. А в большом стане в это время мальчишки мастерят из конского навоза лежаки, поливая водой и терпеливо ожидая, пока застынет. Потом тащат их в гору и, плюхнувшись на лежак животом, вниз головой катят по склону с оглушительным свистом, сбивая с ног любого, кто окажется на их пути.
Темир заплакал жалобно, с подвыванием, поджимая ноги к животу и еще сильнее натягивая на голову одеяло. Ему стало безразлично, услышит ли кто. Бесконечная зима на чужом ему Укоке с чужими людьми.
– Эй, ты как там? – послышался громкий шепот.
Дочка Шаманки скользнула к Темиру под одеяло, тоже с головой. Обняла мальчика, прижавшись теплым животом к его спине и неловко целуя в макушку.
– Уходи. Не понимаешь, – буркнул Темир, отодвигаясь.
– Чего не понимаю? Тоски по дому не понимаю? Боли не понимаю? – мирно спросила девочка. – Завтра покажу под солнцем свои рисунки. Один совсем свежий, не зажил еще. Никому не показываю, а тебе можно. Шаманка сказала, тебе можно.
Темир не ответил, но расслабился и позволил девочке крепче себя обнять.
– Отчего у тебя волосы как солнечные лучи? И глаза как летнее небо? – спросила вдруг она.
– Мать говорила, родила меня летним днем да в траве забыла. Солнце целовало меня и гладило, чтобы не плакал один без матери. Вот и выгорели и глаза, и волосы, – доверительно сообщил Темир.
Девочка счастливо засмеялась.
– Я слышала, как Шаманка говорила, будто ты сказки любишь.
– Угу.
– Хочешь, расскажу тебе про людей со звезд?
– Со звезд? – удивился Темир. – Как Адыган и его братья?
– Не совсем, нет, – задумалась девочка. – Другая это сказка, но ты никому ее больше не сказывай. Пусть будет наш секрет.
– А ты никому не говори, что я плакал. Не скажешь?
– Не скажу, – заверила Дочка Шаманки. – Да только плакать не стыдно, когда плачешь не о себе, а о тех, кто далеко, кого любишь.
И она поведала чудесную историю, непохожую на те, что обычно поют кайчи и рассказывает простой народ. О жизни людей на далекой звезде. О том, как влекомые зовом других миров построили они чудо-колесницу и отправились в неведомое. И там, отыскав себе новую землю, стали частью живущего на ней народа. Опустошенная слезами душа Темира стала наполняться мерцающим звездным светом. Он растворялся в черной небесной выси, увлекаемый тихим голосом девочки, и не заметил, когда сказ перетек в сновидения.
***
Обучаясь понемногу пастушьему мастерству, езде на лошади и стрельбе из лука, Темир прожил среди укокских всадников до самой весны, пока не стаял снег на перевале. Тогда стало возможным возвращаться назад в цветущие долины, где отощавший скот станет щипать молодую нежную траву, а промерзшие до костей люди отогреются под весенним солнцем.
– Разве вы не живете здесь всегда? – удивленно спросил Темир Дочку Шаманки, когда стан загудел пчелиным роем, собирая вещи и радостно предвкушая спуск с плато.
– Нет, глупый, – прыснула она в рукав. – Там, внизу, летом есть сочный корм для скота. И прохладная таежная тень. Так хочется вдохнуть запах исполинских кедров! А здесь что? Ветер, один непрекращающийся ветер, скука и тоска. Да солнце днем будет сжигать заживо, вот увидишь. А ночами все тот же холод.
