Стертая полностью

В больничной школе нас знакомили с основами Зачистки. Мы все были преступниками, приговоренными к стиранию памяти и личности, чтобы начать все сначала. Дальнейший ход процесса закрепления обеспечивал специально установленный прибор, «Лево», который снимали по достижении нами двадцати одного года. Таким образом, Зачистка — это второй шанс, избавивший нас от тюрьмы или снявший с электрического стула.

Но в тюрьме, по крайней мере, знаешь, кто ты такой. На электрическом стуле, если совершил что-то особенно плохое, времени ни на что уже нет.

Кусаю губу.

— У тебя никогда не возникало желания узнать?

— Узнать что?

— Почему тебя зачистили.

— Нет. Если прошлое невыносимо, зачем его ворошить?

Я пожимаю плечами. Затем, что оно мое.

— Во всяком случае, теперь понятно, что случилось с твоими рисунками.

— Неужели?

— Их, должно быть, забрали охранники, когда ты выходила из больницы. Они там не хотят, чтобы кто-то знал, как выглядит доктор Ли-зандер или другие работники больницы и как там внутри все устроено. Это слишком опасно.

В голове смешивается все, что я когда-либо слышала: передававшиеся шепотом слухи, обрывки разговоров, долетавшие издалека громкие ночные звуки. Охранники и башни. Сгоревшие здания.

— Из-за террористов?

— Точно.

Эми выключает свет, и вскоре я слышу ее ровное дыхание. Она спит. Себастиан сворачивается у меня в ногах.

Итак. Доктор Лизандер — важная особа, и мои рисунки забрали, чтобы мир не увидел ее лица. И вот теперь я нарисовала ее снова. Может, стоит спрятать рисунок получше? Такого сходства у меня еще не получалось.

Хотя я и пользовалась не той рукой.

Я одна в каком-то тесном месте. Вокруг лес.

Темно, но в правой руке у меня фонарик.

Сижу, скрестив ноги, на полу. Здесь холодно и сыро. Хочется есть. Ноги затекли, и вытянуть их некуда, но это не важно. Листы лежат на коленях, прижатые какой-то деревяшкой. Карандаш летает по бумаге, исполняя известный только мне магический танец, создавая воображаемое место, такое далекое от этого в пространстве и времени. Место, в котором я хочу быть.

Я поглощена тем, что делаю, и поначалу не слышу шагов на лестнице у меня над головой. Выключаю фонарик и задерживаю дыхание.

Шаги останавливаются ненадолго внизу, потом слышатся снова, приближаются к моему тайному убежищу. Надо что-то сделать, спрятать рисунки, но я застыла, как камень.

Свет бьет в лицо. Слепит глаза.

— Вот ты где.

Я молчу. Он видит все: рисунки, карандаш. Руку, которая его держит.

— Вставай! — бросает он.

Выбираюсь из убежища, щурясь от бьющего в глаза света.

— Ты знаешь, что и почему. Знаешь, насколько это важно. И все равно не слушаешься.

— Простите. Я больше не буду. Обещаю!

— Хватит с меня твоих обещаний. Тебе нельзя верить.

В его голосе сожаление, даже печаль.

— Дай мне свою левую руку.

Я не даю, и он сам ее хватает.

— Жаль, но тебе нужен урок.

Я даже почти верю, что ему действительно жаль, когда он ломает мои пальцы, один за другим, кирпичом.

Боль колет глаза, словно вонзает и поворачивает лезвие ножа.

Под языком горьковатый, металлический привкус. Я кашляю.

— Идет.

Голос мужской. Кто?

Пытаюсь открыть глаза, но они горят, словно с неба на них упало солнце. Мычу от боли.

— Кайла? — Чья-то рука касается моей. Эми. — Выключи свет, — говорит она. Свет гаснет, и я разлепляю веки и щурюсь. — Ну вот, — говорит она и улыбается.

Я на полу. Пытаюсь сесть.

— Не шевелись. — Снова мужской голос. Поворачиваюсь на звук. Парамедик? В дверном проеме белое лицо — мама.

Меня снова кладут на кровать. Эми держит капельницу. Кто-то все соединяет, еще кто-то вводит в вену иглу, и что-то теплое вливается в кровь. Боль слабеет. Я закрываю глаза.

Голоса смешиваются и уплывают.

Из-за кошмара? Не верится.

Она могла умереть...

День-два пусть полежит в постели. Обезболивающее...