— Если надо. — Голос у него хриплый и немного дрожит, и на этот раз смеюсь уже я.
Потом рассказываю ему о своем визите в дом Феб и встрече с ее матерью, а также о том, что Феб зачистили.
Глаза у Бена сияют в лунном свете.
— Я так и знал, что ты подумаешь и все поймешь. — Он обнимает меня. — Поймешь, что нам надо помочь Эйдену и ПБВ.
Качаю головой.
— Нет. Ты ошибаешься. Я просто хотела рассказать родным Феб, что случилось с их дочерью, чтобы и они все знали, но я не хочу кричать об этом вслух.
— А как же Люси? У нее тоже есть родители.
— Подумай, Бен. Пошевели мозгами. Сколько лет было Феб?
— Пятнадцать.
— Значит, когда она оступилась, ее зачистили. Но что будет со мной? — Я рассказываю ему об угрозах миссис Али, намекавшей на другие варианты лечения для тех, кому больше шестнадцати. О том, что меня предупредили: за тобой наблюдают. Любой шаг в сторону — и с тобой будет то же, что и с Тори.
Бен бледнеет.
— Нет, я не хочу, чтобы такое случилось с тобой.
Я вспоминаю еще кое о чем.
— А с Тори ты целовался так же, как сейчас со мной?
Он вскидывает брови.
— А разве это важно?
И, прежде чем я успеваю сказать что-то еще, о чем потом пожалею, Бен добавляет:
— Нет. Я никогда не целовал Тори. Мы были просто друзьями.
— А мне казалось…
— Тебе неправильно казалось. Тори было нелегко в семье. Ей хотелось общаться с кем-то, разговаривать, а я умею хорошо слушать.
Это я заметила. Как заметила и то, что сама Тори определенно не считала Бена просто другом. Только теперь я смогла удержать язык за зубами.
— Кайла, поверь, ты — единственная, кого мне хочется целовать. И я не желаю, чтобы с тобой что-то произошло. — Он улыбается, качает головой и трет висок. — У меня что-то с мозгами. Не понимаю, как они работают.
— Что ты имеешь в виду?
— Я слушаю учителей и медсестер в больнице, и все, что они говорят, правильно и разумно. Но потом со мной говорит Эйден, и я вижу, где они не правы и где прав он; вижу, что правительство действительно нужно призвать к ответу за то, что оно творит. А теперь еще и ты указываешь на очевидные опасности, которых сам я почему-то не углядел. Такое впечатление, что иногда я не способен соображать самостоятельно. Зато когда бегу, мозги функционируют как надо, в этом у меня сомнений нет.
Это Зачистка.
Думаю о том, что и как сказал Эйден. У него свои задачи. Его нисколько не волновало, что станется с ними, если мы согласимся действовать по его плану. Эйден знал, что сказать Бену, чтобы склонить того на свою сторону; знал, насколько внушаем он и насколько внушаема должна быть я. Кайла другая.
— Что, по-твоему, нам делать теперь? — спрашиваю я.
— Главное, чтобы ничего не случилось с тобой. А что ты думаешь?
— Это Зачистка. Это она заставляет нас соглашаться, делать то, что считается правильным, то, чего от нас ожидают.
— Тогда это тем более неправильно. А значит, тем более важно сделать с этим что-то. — Лицо у Бена встревоженное, а оно всегда отражает его мысли.
Нет. Как могила оставайся молчалива.
— Бен, послушай. Нам нужно держаться подальше от Эйдена и заниматься тем, чем положено заниматься в школе и дома. Давай подождем, пока нам снимут «Лево». Предпримем что-то раньше — и только привлечем к себе внимание, а это опасно. Вот исполнится нам двадцать один год, тогда осмотримся и решим, что можем сделать.
Бен слушает, а я наблюдаю за ним и думаю, как же сильно он подвержен внушению. Надави на него посильнее, прояви твердость, и он пойдет за тобой. Для таких, как Бен, мир — опасное место, и я понимаю, что должна защищать его. Такой, как Бен… должен быть таким, как я. Такой, да не такой. Зачищенный, как и другие, но на других не похожий. Кайла другая.
— Ты права. — Бен обнимает меня еще крепче и целует в щеку. За этим может последовать что угодно, тем более я и сама не против. Но, может быть, эти поцелуи всего лишь то, что ему внушила я?
— Ладно. Пора в Группу, — говорю я.
Мы возвращаемся на дорогу, и я спрашиваю, что он думает о Хаттене, который обозвал меня биологической аномалией, хиральности и операциях на головном мозге. Но Бен только отмахивается и говорить на эту тему не хочет.
Оставшуюся часть пути проделываем бегом, и, как всегда на бегу, у меня рождаются новые мысли. Раньше мне казалось, что быть с Беном значит быть в безопасности. Теперь я вижу, что ошибалась. Это мне нужно заботиться о его безопасности. Мне нужно присматривать за нами обоими.
Почему я могу думать о себе так, как не способен думать Бен? Не понимаю. Совершенно не понимаю.
Мама мрачнее тучи. Напряжена. Пальцы так сжимают руль, что побелели костяшки пальцев. При этом на дороге спокойно, мы едва ползем в потоке машин. Поднимаемся на вершину холма и уже оттуда видим вытянувшуюся к больнице длиннющую очередь. Вчера нас уведомили, что сегодня нужно воспользоваться другим въездом. Может быть, тот, знакомый, разбомбили на прошлой неделе? Вскоре мы добираемся до конца очереди и останавливаемся.
— С тобой все в порядке?
Мама вздрагивает. Натянуто улыбается.
— Разве не мне полагается задавать этот вопрос?
— Я спросила первая.
— Что ж, справедливо.
