Помещение представлялось мне разлинованным на железные клетки, составленные многочисленными ячейками, каждая из которых вселяла страх.
Мама была очень красивая. Толстый потный капитан давно не видел прекрасных юных дев, а за непокорность привык наказывать.
– Не хочешь? Пожалеешь! – крикнул он вслед выбежавшей из кабинета маме и приказал отвести нас в камеру к уголовникам.
Меня и сестру закинули на верхнюю койку, мама осталась внизу. Кукла была с нами. Платья с бантами и гольфы мы снимать не стали. Мы вцепились друга в друга и лежали под серым колючим одеялом не шелохнувшись. Не плакали, не кричали. Рядом не было ни одного человека, кто мог бы прийти на помощь. Да мы и не понимали, что происходит, лишь ощущали опасную и жестокую реальность, в которой мы оказались.
Потом нас поместили в белую комнату. Солдат приносил кашу и ставил ее на табурет. Мы сидели под кроватью, замерев от ужаса.
Через три дня маму выписали из лазарета, и мы все вместе вернулись в поселок. Нужно было подписать разрешение на дальнейшее проживание. Начальник колонии-поселения, увидев истерзанную, прячущую синяки женщину, кричал: «Домой! Домой, твою мать!! Декабристка!! Приехала она, с детьми, на зону, к уголовникам! Домой!!!»
Васька так и не вернулся. Жалко, что нам тогда не рассказали, как хорошо он устроился у медведя Степана. Нам было бы намного легче перенести утрату.
Вернувшись домой, мы писали отцу письма. «Папа, я учу английский. Я знаю слова apple и table».
К сожалению, после смерти отца нам не удалось забрать эти детские листочки, которые он бережно хранил всю жизнь.
Но это уже другая история, детективная.
