– А ну посторонись, – вновь этот очень знакомый, своеобразный звонкий голос, и надо мною склонилось другое, тоже обросшее лицо. Не то что при свете огня, а даже солнечным днем я бы не узнал сына Ольги Сергеевны. Он крайне изменился, облик войны на лице – два глубоких, едва зарубцевавшихся шрама, а главное – глаза совсем другие, не те юношеские добрые, задорные глаза; теперь они тоже искрятся, горят, но в них пронизывающий, смертельно-жесткий блеск. У него от прежнего юноши лишь голос сохранился, хотя тембр и интонация с пороховой хрипотцой:
– Это вы?
Он меня за плечи поднял, крепко-крепко обнял. Отстранился, всмотрелся в меня – его лицо освещалось огнем, и я увидел, как оно вмиг изменилось, подобрело, его глаза увлажнились:
– Вы помните маму, бабушку? Наш подвал, – он вновь меня обнял, пряча лицо. В этот момент, а это было лишь мгновение, я почувствовал, как расслабилось все его тело, даже слегка обмякло, и он, мне показалось, чуть ниже стал. Но это было мгновение, мгновенная слабость, как вдруг, словно какой-то стержень в нем вновь до предела выпрямился, он стал как каменный. Отпрянул. Рукавом бушлата вытер лицо, и вновь я его почти не узнаю – глаза жесткие, только еще влажные.
– Вы что здесь делаете?
– Авария… Приехал.
– Один? Ночью?.. Жить надоело?
– Работа.
– Какая работа?! Этим козлам за гроши служить, нефть и бабки делать.
– А иначе что? Жить-то надо? Другого я не умею, – почему-то я вынужден был оправдываться перед ним, а он все напирал:
– Нечего этим тварям служить… Сколько зла они вам и мне причинили?
– И что мне делать? – теперь и я стал злиться. – За тобой в горы-лес бежать? Не могу и не хочу – возраст, и знаю, что глупо. А ехать в Россию и там русских ненавидеть – то же самое, даже хуже.
– При чем тут русские? Я сам наполовину русский.
– В том-то и дело, что русские ни при чем, а при чем политика…
– А вы на них служите!
– Я ни на кого не служу. Я живу у себя дома и пытаюсь выжить… и жить. А это – моя работа.
– И вы так рискуете?
– А ты, а вы все?
– Хм, – ухмыльнулся Руслан. – Мать убили, бабушку убили, дядю убили, а нам на колени пасть и еще… – он очень грубо выразился. После этого, видимо, несколько смутился, отвел взгляд:
– Простите, – некая мягкость вновь появилась в его голосе и он, меняя тему, спросил:
– А вам не холодно? Вы так приехали?
– Куртку и шапку сбросил у скважины – и документы там.
– Вам без документов нельзя. А с ними тоже нельзя, – он впервые слегка улыбнулся. – Так, – он посмотрел в сторону своих ребят, – кто-нибудь – к скважине, там его куртка и шапка. Бегом… А вы садитесь в машину, можете простудиться.
– Да, весь взмок от пота, от пожара у скважины.
– Садитесь, садитесь в машину.
Он помог мне сесть. Отдал приказ своим:
– Скройтесь… Я минут пять поговорю, – обошел машину, сел рядом.
Я первым делом хотел спросить о сыне, но когда мы оказались в ограниченном, закрытом пространстве, несмотря на то, что разбито окно и явственно задувает, я сразу же ощутил резкий звериный запах человека, который много-много раз потел, остывал, но давно не купался. Поэтому я задал иной вопрос:
– Руслан, зачем? Как вы существуете в этих горах, в лесу?
– Приспособились, – усмехнулся он.
– Но это ведь бессмысленно. Конец ведь очевиден.
– Все в руках Бога, – жестко перебил он.
Наступила пауза, которую он нарушил:
– Выключите свет… И постарайтесь обратно поехать без света – опасно.
По правде, я мечтал отсюда живым и здоровым убраться, но не прежде, чем выясню все о сыне. Руслан это, видимо, понял:
– О вашем сыне… Он мне друг, брат и самый близкий человек на этом свете. И всякое можно болтать, но вы должны им гордиться.
– Где он? – вырвалось у меня, а Руслан продолжил о своем:
– Я знаю, и ваш сын это знает, что вы наши действия не одобряете. Гораздо правильнее, и в этом будущее, было бы где-нибудь в безопасном месте жить, учиться, жениться, детей растить… Но я отвечу на своем примере. Был я в беззаботной Европе, харчи их ел, учился, но жить не мог. Каждую ночь печальная, очень печальная мать снилась, словно сюда звала. Я просто не смог там жить, вот и приехал, а тут, как по заказу, снова война.
– А сейчас спишь спокойно? – вставил я.
– Сейчас вовсе не сплю, – ухмыльнулся Руслан. – Или сплю с одним открытым глазом, слышу каждый шорох.
Тут я вспомнил Зебу, он тоже так спал – вот судьба народа. Однако это общее, а у чеченцев, к сожалению, всегда во главе частное и личное, поэтому я вновь спросил о сыне:
– Видимо, среди нас предатель. Кто-то вашего сына подставил, заманил в засаду. Но он сильный и мужественный парень – тяжело раненный, но вырвался, пришел. Мы его на лечение отправили за кордон, в Грузию.
– А как вы это сделали?
– За деньги… Заплатили федералам.
– Вы с ними в контакте?
– В постоянном контакте, – Руслан усмехнулся. – Вот видите – бомбят. Разве это не контакт?.. А если честно, то мы, конечно же, сами по себе, и никто нами не правит. Ходим под Богом… Однако, как вы знаете, есть у нас очень известные имена – так называемые полевые командиры. Вот они, почти все – это проекты неких спецслужб.
– Российских?
