Губы твои молчат, и лицо твое – вечер.Синие ткани Флоренции льются тяжелым потоком.В синем снегу утопая, стоишь в созерцаньи глубокомбелоцерковной зимы – но покинутой Богом.«Господи!» – шепчешь в себе, но лишенное речиоблачко лишь вырывается. Пар неустойчиво-млечен…«Господи!» – шепот младенческий. Бледно-пуховый платокс плеч твоих медленно и одиноко сползает,все упадая на рощи, на холмы и дол упадает…Господи! Слово последнее словно к губам примерзает.Синяя фраза Флоренции, выдоха слабый цветок.Декабрь 1971<p>Комета</p>Хворост лунного светапод ногами, ломаясь, хрустит.Распушившая хвост пролетает комета,как болванка стальная свистит.Разбегается стадосимволических звездных зверей.Не судьба в небесах – пустота и прохлада,беззащитность закрытых дверей.Пролетает кометаи свистит, как пустынный снаряд.Только ужасом жизнь атеиста согрета,ровно лунные сучья горят.Происходит случайнои рожденье и смерть – но костервырывает из мрака надеждою тайнойосветившийся взор.Смотришь, исполосован.Лунных палок и шпал частоколпроницает тебя, словно ржавым засовомночь не заперта. Словно не камнем пудовым,не кометой душа пролетает, но словом,вся ирония, блестка, укол.Март 1973<p>«Вечера под Крещенье, клянусь, поросли…»</p>Вечера под Крещенье, клянусь, порослижаркой шерстью овечьей!Не пора ли о чуде просить: ниспошлидар пророческой речи!Приоткроются двери – клубится во дворчеловеческий воздух.Валом валит народ, и распарен и хвор,с кинофильма о звездах.Я не хуже других. И, замкнувшись, молчу –не обжечь бы гортани.Что ли время приспело взмолиться: врачу!дай мне хоть бормотанье!Бессловесность бессовестна. Бесом вертись,прожигая, что можешь,но овчины своей, человекоартист,сколько жив, не заложишь!Стала Мойка, и льдами затерт Иордан,по льду бродят собаки.Дай мне слово, какое, как пес, не предамни по ласке, ни в драке!Волчьей властью морозного хруста я сыт,желтой костью простуды.Вся-то жизнь выдыхаемым паром дрожитв ожидании чуда.Январь 1973<p>Четвертая эклога</p>
