В тихом еле заметном позореежедневного долженствованьякак бы нежился Кант, если б не жило плоское морес плоским небом – две части коробочки-зданья?В этом странноприимном домууподобился шкафу мой дух, уподобился шкафув двух кварталах от ратуши, с видом на склад и тюрьму,с точным ходом часов или холодом точных метафор!Что я должен? кому задолжал и когда?..точно чайка вдоль серого пирса, вдоль мола,точно в каменных складках вода –бесконечный прообраз бетонного пола –убегая стоят…Вот пакгауз просторен и пуст,пахнет плесенью бывшего хлеба и йодомбывшей крови, что змейкой из мраморных устистекает на свет, на свободу.Запрокинутый мой подбородок лежит над водой,и волна его лижет, и брызги – народец веселый –разноцветной взлетают толпой.О, разбиться бы в праздник об угол, о глыбу, о голыйвыступ суши! расплющенной каплей сползтипо губам синемраморной Балтики… С горсточкой соли,оседавшей кристаллами города, – с горсточкой соли в горстиКант выходит из дому вседневную тяжесть нестис потаенной свободою воли.Мимо ратуши. Мимо дворцовой ограды.Мимо тортообразного замка на бледном лице,вдоль портовых строений, тюрьмы, циклопических ног эстакады,волнореза бегущего – с черной фигуркой в конце.Вот и смерть недалеко. Пустой и просторный пакгауз.Заржавелые крючья. Кому я и что задолжал?Камни, камни и камни – по камням бегу, задыхаюсь…Высыпается соль из ладони. Кренится барочный портал.Оседает на мокрый песок – оседаетлоскутами и пятнами пены…И в холодных глазах лишь пустынное небо витает,лишь холодное море и голые стены.Май – июнь 1972<p>На крыше</p>
