Тень беллетристики на всемцветная. Этим полднемсквозь духоту не узнаваеммежду беленых яблонь дом,а говорили: помним…Здесь обаянье – чистый мед –и сила солнцепеказаменит все, что не пойметдуша, рожденная на гнети погребенная глубоков заботах тела и жилья…Ее духовное все дальше,все больше прошлое – сама ли не свояона прошла, из душного пияисточника истории и фальши?Лиловый зной. И чтение – из техокон, или спасающих отдушин,где человек не сам – но яблоневый сад,но двухэтажный дом, исполненный гостей,а сам себе уже никто не нужен.Так возвращается толпа восставших слугна место разоренного именья –почти в раскаяньи. Но сделано: вокругвсе перепорчено, лишь уцелел сундукс остатками бумаг, пригодными для чтенья…И солнце, не смягчаемое тенью.Январь 1976<p>«Все оставили нас. Даже сами себя оставляя…»</p>Все оставили нас. Даже сами себя оставляя,мы лишаемся родины внешней.В доме умалишенных больнаяговорит: я здорова, я здесь по ошибке,но слова, эти зерна от почвы кромешной,непослушны, негибки,а разумный язык не дарован.Тема Иеремии: сокровища яркие плача.Все искрится в слезах по ушедшим.Но глаза увлажненные пряча,говорит: я надеюсь, надежда же – дева!Даже в доме, где вечная лампочка, шепчем:как темно! – выключатель налево –даже в чуждых языцех рассеясь.Все оставило нас, как на старофранцузской гравюрепараллельные борозды наискось, по вертикали,покрывают подобие поля, сходясь к одинокой фигуре,помещенной незримо – за рамкой эстампа.Тема: Сеятель. Тело – как лампа в накале,темной жизни мешочная лампа,капля над головой анонима.Кто останется здесь, на безрыбьи диаспоры новой,Разлетятся в осколки, разбрызгавне пыльцу стекляную, но колбу душевнобольного,но аквариум света… Ушла в созерцаньерезких линий листа, и, наверное, близковремя выписки. Пусто в палате. Изгнанье.Поле. Поле и борозды – больше ни черточки нету.Май 1976<p>«Ждали пропасти – но трещина ползет…»</p>
