Мечтал мой дед: «Ну почему не стать быЗятьям учеными, а сыну скрипачом?..»И пышные справлялись детям свадьбы,Со всей обрядностью, с отменным торжествомИ трапезой для нищих…Дед мечтал о том,Чтоб множилось его потомство год от года,Чтоб за столом субботним каждый разВсе сыновья его и внуки, вся породаСбиралась и с семьи он не сводил бы глаз,Чтоб все местечко уважало БеркоИ, если кто зайдет понюхать табачок,Он, сидя в креслах, обронить бы мог:— Где, внучек, костяная табакерка?В шкафу, быть может?Поищи, дружок!Любил он с подмастерьями своимиУсесться за обеденным столомИ водки, крякнув, выпить вместе с ними,Потом потолковать о том, о сем:О ремесле портняжном,О работе,О пятнице, клонящейся к концу,Как шили встарь тулуп иль шубу на еноте,Как он живетИ как жилось отцу.— Да, нынче, что сказать, беда, а не работа.В ней вязнешь, как в смоле, не вытянешь никак.Ведь Ксилу только мух ловить охота —А петли обметать?Нет, тут он не мастак.Ел Ареле семь лет мой хлеб,А ныне он в ссылке.Царский хлеб теперь он будет есть.Где Лейбеню?Нет и его в помине.«Ямпонцев» бить ему досталась честь.А подмастерья все свихнулись, взбунтовались,Из полуштофа спирт глотать они вольны…Бог с ними…Натяну наперсток свой на палец,И если Лейба мой воротится с войны,И руки у него останутся, и в делоОн пустит вновь иглу, —Тогда мы заживем,Портняжничая с ним, как встарь……………Дед требовал всегда, чтоб бабка шинковалаКапусту бочками,Чтоб гусь изжарен был…Но не легко рука упрямца выдавалаГроши, что он за труд недельный получил.Ворчал: — Весь божий мир подай, и то ей мало! —Аршином по столу стучал,Потом, взяв мел,Считал, подсчитывал, над цифрами корпел,Слюною все стирал и не любил, бывало,Чтоб под руку ему хоть кто-нибудь глядел.Но если рублики, накопленные потом,И вытащишь тайком — пусть он и вел им счет, —Все ж не заметит дед пропажи, не смекнет.Молился дома он обычно по субботам,Хоть в синагоге был ему большой почет.— Бить ноги и ходить еще туда…Чего там!Бог не подачки, а молитвы ждет.Когда ж и ноги в службе отказалиИ с кресел дед вставал уже едва,Синагогальный служка прибежал:— Вас звали,Реб Шимшон-Бер, прочесть священные слова.Ведь синагога наша недалече,Но я не потому зашел, а невзначай.А дед сидел босой пред домом на крылечкеИ ложечкой студил в стакане крепкий чай.Впихнул он в ноздри табака понюшку,Чихнул, сморкнулся, вытер нос платком.— Плевал я трижды, передай им, служка,Сперва на них, на их почет потом.Но вот листовки город всколыхнули.«Товарищи», «Борьба» — гремело все вокруг,И выплеснуло на просторы улицМастеровых,И, как цветами луг,Все ленточками красными пестрелоИ флагами…Дед из окна сперва,Потом с крыльца гляделИ то и дело,Дивясь им, новые перебирал слова,Не понимая смысла их и силы И не решаясь повторять их вслух,Но, увидав — да что же это было? —Идущего в толпе, поющей песню, Ксила,Спросил:— Поет он или давит мух? —И, ястребиными сверкнув глазами,Сказал:— Вот эти? Грош им всем цена! —От гнева кровь бурлила в нем волнами,Но вскоре успокоилась она.Он, Ксила встретив, сам пошел к нему навстречу.— Ну, Ксильчик, времена!Ты в доме гость у нас.Забудем старое, ведь не об этом речи… —И, руку взяв его, почтительно потряс.И тут его лицо как будто стало строже.Да, времечко пришло…Так вот ты, Ксил, какой!А впрочем, если царь в калошу сел,Как можетОб этаких делах судить простой портной?И он ушел в село,Чтоб на живую ниткуСметать там старость кое-как,И бремя лет, и капли пота, как пожитки,Унес мой дед с собою в скорбь и мрак.Ушел — он в понедельник, на заре.И до тех пор, пока звезда, мигая,Под вечер в пятницу не вспыхнула,Мой дедСидел тихонечко у клуни на дворе,Тоскуя о стакане крепком чая,Тоскуя и не зная,Имеет право жить он или нет.«К чему,Зачем,Когда теперь хозяин КсилИ землю, словно пламень, охватил,И кувырком все полетело с маху?..»Он все село обшить и обметать успелИ все ворчал:— Вот жизнь досталась мне в удел,Как на субботу драная рубаха!К благословенью свеч вернулся он домой.С ним было то, что взял он за работу, —Лукошко с яйцами, петух живой,За пазухою каравай ржаной,И на молитву встал старик — встречать субботу.И стал закройщик у стола, которыйЖдал каждый день его с рассвета до темна,Как ждет субботний кубок в эту поруХоть капельки изюмного вина.А ночь сочилась, вязла, духотой томила.Молитву дед над хлебом произнес ржанымТак тихо, что и слов не слышно было,И стал покорно ждать, чтоб смерть пришла за ним.Явился ангел смерти к деду Шимшон- Беру,Принес откормленного петухаИ узелок с работой.— Сшей, к примеру,Мне френч и брюки из шинели серой,Да побыстрей,Да так, чтоб не плохаБыла работа.Чисто, без заплатокСваргань все в аккурат, приду за ней чуть свет,А петуха бери себе в задаток…С испугом глянул побледневший дедНа петуха, на парня.Корку хлебаРукой дрожащей птице накрошилИ прошептал:— Ой, серденько, не требуй!Как шить, когда мне божий свет не мил?А петуха мне твоего не надо.— Какой я «серденько» тебе, старик?Взгляни-ка на меня, —Я офицер казачий. —И стукнул по лицу, —Шутить я не привык!Потом фабричный фельдшер, кашляя натужно,Ощупал деда опытной рукой.— Что ж делать, Берко,Помирать-то нужно!— Что делать, нужно! —Дед ответил мой.
