Бывают ночи: только лягу,в Россию поплывет кровать;и вот ведут меня к оврагу,ведут к оврагу убивать.Проснусь, и в темноте, со стула,где спички и часы лежат,в глаза, как пристальное дуло,глядит горящий циферблат.Закрыв руками грудь и шею —вот-вот сейчас пальнет в меня, —я взгляда отвести не смеюот круга тусклого огня.Оцепенелого сознаньякоснется тиканье часов,благополучного изгнаньяя снова чувствую покров.Но сердце, как бы ты хотело,чтоб это вправду было так:Россия, звезды, ночь расстрелаи весь в черемухе овраг[3].
Берлин 1927 г.
<p>Паломник</p>Хозяин звезд, и ветра зычного, и вьющихся дорог,бог-виноградарь, бог коричневый, смеющийся мой бог,позволь зарю в стакан мой выдавить, чтобы небесный хмельпонес, умчал меня за тридевять синеющих земель.Я возвращусь в усадьбу отчую средь клеверных полей;дом обойду, зерном попотчую знакомых голубей.Дни медленные, деревенские… ложится жаркий светна скатерть и под стулья венские решеткой на паркет.Там в доме с радужной верандою, с березой у дверей,в халате старом проваландаю остаток жизни сей.Но часто, ночью, гул бессонницы нахлынет на постель,тряхнет, замрет и снова тронется, как поезд сквозь метель.И я тогда услышу: вспомни-ка рыдающий вагони счастье странного паломника, чья Мекка там, где он.Он рад бывал, скитаясь по миру, озерам под луной,вокзалам громовым и номеру в гостинице ночной.О, как потянет вдруг на яркую чужбину, в дальний путь,как тяжело к окну прошаркаю, как захочу вернутьвсе то дрожащее, весеннее, что плакало во мне,и – всякой яви совершеннее — сон о родной стране.
