Белый город, синие заливы,на высоких мачтах — огоньки…Нет, я буду все-таки счастливой,многим неудачам вопреки.Ни потери, ни тоска, ни горес милою землей не разлучат,где такое трепетное морекропотливо трудится, ворча,где орлы и планеры летают,где любому камешку — сиять,где ничто-ничто не исчезаети не возвращается опять.
1935
<p>Сиделка</p>Ночная, горькая больница,палаты, горе, полутьма…В сиделках — Жизнь, и ей не спится,и с каждым нянчится сама.Косынкой повязалась гладко,и рыжевата, как всегда.А на груди, поверх халата,знак Обороны и Труда.И все, кому она подушкипоправит, в бред и забытьеуносят нежные веснушкии руки жесткие ее.И все, кому она прилежнопрохладное подаст питье,запоминают говор нежныйи руки жесткие ее.И каждый, костенея, труся,о смерти зная наперед,зовет ее к себе: — Маруся,Марусенька… — И Жизнь идет.
1935
<p>Два стихотворения дочери</p><p>I. «Сама я тебя отпустила…»</p>Сама я тебя отпустила,сама угадала конец,мой ласковый, рыженький, милый,мой первый, мой лучший птенец…Как дико пустует жилище,как стынут объятья мои:разжатые руки не сыщутвеселых ручонок твоих.Они ль хлопотали, они ли,теплом озарив бытие,играли, и в ладушки били,и сердце держали мое?Зачем я тебя отпустила,зачем угадала конец,мой ласковый, рыженький, милый,мой первый, мой лучший птенец.<p>II. «На Сиверской, на станции сосновой…»</p>На Сиверской, на станции сосновой,какой мы страшный месяц провели,не вспоминая, не обмолвясь словомо холмике из дерна и земли.Мы обживались, будто новоселы,всему учились заново подряд,на Сиверской, на станции веселой,в краю пилотов, дюн и октябрят.А по кустам играли в прятки дети,парашютисты прыгали с небес,фанфары ликовали на рассвете,грибным дождем затягивало лес,а кто-то маленький, не уставая,кричал в соседнем молодом садубаском, в ладошки: — Майя! Майя! Майя!.. —И отзывалась девочка: — Иду…
