И прежде чем заткнули его рот, Бруно успел, помимо прочего, высказать – и записать в разговоре с собой: «Непрестанно продвигай нас в познании того, что такое на самом деле небо, планеты и звёзды, чем каждый из этого бесконечного числа миров отличается от прочих, почему в бесконечном пространстве не просто возможно, а и необходимо, чтобы бесконечная причина порождала бесконечное следствие. Научи нас, что такое на самом деле вещество, материя и происхождение мира, кто творец всего и как всякая тварь создана из одних и тех же элементов и начал! Убеди нас в учении о бесконечной Вселенной! Опровергни эти выдумки о сводах и хрустальных сферах, которые должны ограничивать столько-то небес и стихий! Распахни дверь, чтобы мы смогли узреть этот беспредельный звёздный мир».
Бруно записал это в разговоре с собой. Кто это прочёл? Из 50 миллионов европейцев 80 % были неграмотны.
Даже и шестьюдесятью годами позже Леонора Кристина Ульфельдт*, будучи заключённой в Синей башне, писала об одной из своих надзирательниц:
«Я предложила научить её чтению, буде азбука её заинтересует. Она только язвительно рассмеялась: „Все решат, пожалуй, что я тут рехнулась: читать она, вишь ты, учится“. Я попыталась доводами разума убедить её, что нужно же иметь что-то для провождения времени; ничуть не бывало: она и так уже знала столько, что ей было довольно».
Для большинства было важно знать лишь то, что нужно знать. Чаще всего считалось, что этого более чем достаточно. Те же, кто знали больше или просто знали что-то лучше, были несчастными изгоями, ибо знание без возможности действовать в соответствии с этим знанием плодит безумие.
«O God! I could be bounded in a nutshell, and count myself a king of infinite space, were it not that I have bad dreams», – говорит Гамлет.
«О боже! Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя повелителем бесконечности. Если бы только не мои дурные сны!»
Люди всегда выстраивали картину мира вокруг своего сознания, примерно так, как устрица выращивает жемчужину вокруг песчинки.
В Средневековье все люди порождали одну и ту же совершенную жемчужину, и сознание было предусмотрительно заключено под священный церковный купол и все вышележащие хрустальные небесные своды, как в скорлупу ореха.
Во времена Ренессанса сознание всё большего числа людей стало вырываться из системы. Песчинки и инородные тела двигались где хотели, а выраставшая жемчужина была человеческим телом, человеком божественным, который готов был вобрать в себя Бога и обосноваться в ничто как повелитель бесконечного пространства.
Барокко было вынуждено быть сразу и тут и там, поэтому оно оказалось между: в бездне с дурными снами. Зажатая между этими гигантскими раковинами картина мира приняла форму асимметричной жемчужины, и люди могли выжить, сохранив лишь видимость своего достоинства, свыкнувшись с дурнотой и рассматривая бытие как что-то вроде заколдованного хаоса.
Ничто было на деле бо́льшим, чем оно представлялось. Небо было уже не небо, а пустота, и человек не возродился, а оказался предоставлен собственному хитроумию.
Что же, если мировое пространство приоткрыло свои бесконечные лабиринты, множимые миражами, то тем же должен ему ответить и человек.
И если человек потерял свою идентичность в Боге, то взамен должно найтись идентичностей столько, сколько на небе звёзд.
Это театральное действо постепенно преображало европейский мир в сцену, и толпам людей было уже не различить переходов между вымыслом и явью. Сами они так и остались рабочими сцены и статистами, – даже в качестве публики они были статистами, а если взглянуть шире, они были солдатами, бродягами и ведьмами – всеми видами жертв железной хватки большой машины.
Охота на ведьм приняла такой масштаб, что приводила к заметному сокращению численности населения. Лейпцигский профессор уголовного права Бенедикт Карпцов* хвастался тем, что подписал 20 000 смертных приговоров, большей частью в процессах над ведьмами.
Для более зажиточных и утончённых людей эта пограничная область меж вымыслом и явью стала перманентным пристанищем, где они упражнялись в забвении того, что основы бытия, их маскировка и тайные амбиции могли вот-вот обернуться самой кровавой реальностью.
Сен-Симон в своих мемуарах, относящихся к концу столетия, рассказывает о маскарадах при дворе «короля-солнца», где в ходу были восковые маски придворных. Маски были неотличимы от настоящих лиц, и во время празднеств их тайно носили под обычными масками.
В тот момент, когда маски снимали, все думали, что вот оно – настоящее лицо, на самом же деле это была восковая маска, а скрывался под ней некто совершенно другой.
Наступает момент истины – и истина оказывается ложью, неотличимой от правды.
Природа – вселенная, если угодно, – сыграла с человеком недобрую шутку, скрыв своё лицо, а человек, по-детски наивный, всё пытается жить по необъяснимым законам воскового мира.
