эмблемою нашего поколенья.
Я рада, что в молодости вложила
хоть малую каплю в неистовый труд,
когда ленинградская «Электросила»
сдавала машину Большому Днепру.
Гудят штурмовые горящие ночи, -
проходит днепровский заказ по заводу,
и утро встречает прохладой рабочих...
Тридцатые годы, тридцатые годы!
Ты в зрелость входила с военным мужаньем,
жестокие ты испытала удары.
О, взрыв Днепрогэса - рубеж для сознанья,
о, страшные сумерки Бабьего Яра.
Фронты твои грозной овеяны славой,
все победившие, все четыре.
Ночные днепровские переправы
седою легендой останутся в мире.
...И снова зажгли мы огни Днепрогэса.
Он «старым»
любовно
наименован.
Да, старый товарищ, ты вправду - как детство
пред тем, что возводится рядом, пред новым.
Нам вместе опять для Каховки трудиться, -
по-новому стала она знаменитой, -
и вместе расти,
и дружить,
и гордиться
твоею пшеницей, твоим антрацитом.
Не праздника ради, но жизнь вспоминая,
так радостно думать, что судьбы едины,
что в сердце живешь ты, навеки родная,
моя Украина, моя Украина.
Евгению Львовичу Шварцу
1. В ДЕНЬ ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЯ
Не только в день этот праздничный
в будни не позабуду:
живет между нами сказочник,
обыкновенное Чудо.
И сказочна его доля,
и вовсе не шестьдесят
лет ему - много более!
Века-то летят, летят...
Он ведь из мира древнейшего,
из недр человеческих грез
свое волшебство вернейшее,
слово свое нежнейшее
к нашим сердцам пронес.
К нашим сердцам, закованным
в лед (тяжелей брони!),
честным путем, рискованным
дошел,
растопил,
приник.
Но в самые темные годы
от сказочника-поэта
мы столько вдохнули свободы,
столько видали света.
Поэзия - не стареется.
Сказка - не «отстает».
Сердце о сказку греется,
тайной ее живет.
Есть множество лживых сказок, -
нам ли не знать про это!
Но не лгала ни разу
мудрая сказка поэта.
Ни словом, ни помышлением
она не лгала, суровая.
Спокойно готова к гонениям,
к народной славе готовая.
Мы день твой с отрадой празднуем,
нам день твой и труд - ответ,
что к людям любовь - это правда.
А меры для правды нет.
2
Простите бедность этих строк,
но чем я суть их приукрашу?
Я так горжусь, что дал мне бог
поэзию и дружбу Вашу.
Неотторжимый клин души,
часть неплененного сознанья,
чистейший воздух тех вершин,
где стало творчеством - страданье,
вот надо мною Ваша власть,
мне все желаннее с годами...
На что бы совесть оперлась,
когда б Вас не было меж нами?!
Сибиринка
Я вернулась, миленький,
на короткий срок,
а в глазах - сибиринка,
таежный огонек.
Тот, что мне высвечивал,
темно-золотой,
енисейским вечером
с той горы крутой.
Ты не сам ли, миленький,
отпустил меня?
Ты не ждал сибиринки -
нового огня.
Руки мои жадные
ты не удержал.
Слова долгожданного
ты мне не сказал...
Путь наш пройден - вымерен,
как река Нева:
ведь в глазах - сибиринка,
и она права.
Сыплет дождик сыренький,
дождик городской.
...Не покинь, сибиринка,
поздний праздник мой.
Стихи о херсонесской подкове
Есть у меня подкова, чтоб счастливой -
по всем велениям примет - была.
Ее на Херсонесе, на обрыве,
на стихшем поле боя я нашла.
В ней пять гвоздей,
она ко мне по ходу
лежала
на краю земном.
Наверно, пятясь, конь сорвался в воду
с отвесной кручи,
вместе с седоком.
Шестнадцать лет хранила я подкову, -
недавно поняла,
какое счастье - щедро и сурово -
она мне принесла.
Был долгий труд.
Того, что написала,
не устыжусь на миг - за все года, -
того, что думала и что сказала
раз навсегда.
Нескованная мысль, прямое слово,
вся боль и вся мечта земли родной, -
клянется херсонесская подкова,
что это счастие-всегда со мной.
А ты, моя любовь!
Ведь ты была готова
на все: на гибель, кручу, зной...
Клянется херсонесская подкова,
что это счастие - всегда со мной.
Нет, безопасных троп не выбирает
судьба моя,
как всадник тот и конь -
тот, чью подкову ржавую сжимает,
как символ счастия, моя ладонь.
Дойду до края жизни, до обрыва,
и возвращусь опять.
И снова буду жить.
А так, как вы, - счастливой
мне не бывать.
Перед разлукой
1
...Пусть падают листки календаря,
пусть будет долог жизненный твой путь.
Но день двадцать шестого октября,
но первый снег его - забудь.
Совсем забудь.
Как не было... Тот мокрый, вьюжный снег,
застывшее движенье городское
и до смерти счастливый человек,
под артогнем бредущий человек
в жилье чужое, но еще людское.
Как буйствовала в подворотне мгла,
голодная, в багровых вспышках вьюга!
Как я боялась в доме - как ждала
войной-судьбою суженого друга.
О, первый грозный, нищий наш ночлег,
горсть чечевицы, посвист канонады
и первый сон вдвоем...
Забудь о нем навек.
Совсем забудь. Как не было. Так надо.
2
Я все оставляю тебе при уходе:
все лучшее
в каждом промчавшемся годе.
Всю нежность былую,
всю верность былую,
и краешек счастья, как знамя, целую:
военному, грозному
вновь присягаю,
с колена поднявшись, из рук отпускаю.
Уже не узнаем - ни ты и ни я -
такого же счастья, владевшего нами.
Но верю, что лучшая песня моя
навек сбережет отслужившее знамя...
...Я ласточку тоже тебе оставляю
из первой, бесстрашно вернувшейся стаи, -
блокадную нашу, под бедственной крышей.
В свой час одинокий
