уже и год и город под вопросом в трех зонах от очаковских громад где с участковым ухогорлоносом шумел непродолжительный роман осенний строй настурций неумелых районный бор в равнинных филомелах отечества технический простой народный пруд в розетках стрелолистапокорный стон врача специалиста по ходу операции простойамерика страна реминисценций воспоминаний спутанный пегас еще червонца профиль министерский в распластанной ладони не погас забвения взбесившийся везувий где зависаешь звонок и безумен как на ветру февральская сопля ах молодость щемящий вкус кварели и буквы что над городом горели грозя войне и миру мир суляторговый ряд с фарцовыми дарами ночей пятидесятая звезда на чью беду от кунцева до нары еще бегут электропоезда минует жизни талая водичка под расписаньем девушка-медичка внимательное зеркало на лбу там детский мир прощается не глядя и за гармонью подгулявший дядя все лезет вверх по гладкому столбувперед гармонь дави на все бемоли на празднике татарской кабалы отбывших срок вывозят из неволи на память оставляя кандалы вперед колумбово слепое судно в туман что обнимает обоюдно похмелье понедельников и сред очаковские черные субботы стакан в парадном статую свободы и женщину мой участковый свет

[1978]

В середине 80-х в Вашингтоне Цветков исполнил детскую мечту: купил гово­рящего попугая. Попугай был боль­шой, злобный, стоил девятьсот дол­ларов, имел в паспорте репутацию быстро обучаемого полиглота. Цветков припо­мнил навыки преподавания языка и литературы в колледже Карлайла и вдохновенно взялся за дело.

Интерес к животному миру он выказал еще в молодости, когда написал книгу "Бестиарий", полную разнообразных сведений: "Гиену за то, что гиена она, / Гиеной прозвали в народе". Ярко там сказано о зайце: "Зубы крепкие на зависть, / Мощных лап не зацепи! / Кровожадный хищник заяц / Ходит-бродит по цепи. / Толстозобый, кру­торогий, / Хватка мертвая — тиски. / Все живое по дороге / Разрывает на куски".

Брем сделался Дуровым. За полтора года неус­танных усилий попугая удалось выучить двум рус­ским фразам. При звуках застольного бульканья он вопил: "По второй!" Когда взгляд его падал на другую квартирную фауну, сидевшего в клетке хорька, попугай заявлял: "Хорек — еврей!" Всё.

"не описать какие случаи смешные", — выра­зился Цветков по другому поводу. Впрочем, по всем поводам вообще.

За тридцать зарубежных лет он медленно и неуклонно продвигался с запада на восток. Сан-Франциско, Пенсильвания, Вашингтон, Мюнхен, Прага — все ближе к родному Запорожью. Попу­гай остался в Штатах. Где именно он теперь оби­жает хорьков и евреев — неизвестно.

"уже и год и город под вопросом" — быть мо­жет, самое выразительное и трогательное, что сказано по-русски о разрыве и единстве миров при географическом перемещении. Это из сбор­ника "Состояние сна", стихотворения которого написаны между 1978 и 1980 годами — одно луч­ше другого. Резкий расцвет после отъезда из Рос­сии — видимо, тот захлеб страшноватой и желан­ной свободы, который мне очень знаком. То чувство веселого отчаяния, когда осознал, что ты не просто пересек океан, а поменял миры, и по­лагаться можно лишь на себя, и ты готов к это­му, хотя полон ужаса, потому что в прежней жизни хоть и не было многого хорошего, но не было и необходимости отвечать за все самому.

Так, вероятно, приняв сто грамм, поднимаются из окопа.

Перейти на страницу:

Похожие книги