IЯ пил из этого фонтана в ущелье Рима. Теперь, не замочив кафтана, канаю мимо.Моя подружка Микелина в порядке штрафа мне предпочла кормить павлина в именье графа.II Граф, в сущности, совсем не мерзок: он сед и строен.Я был с ним по-российски дерзок,он был расстроен.Но что трагедия, изменадля славянина,то ерунда для джентльменаи дворянина.III Граф выиграл, до клубнички лаком, в игре без правил. Он ставит Микелину раком, как прежде ставил. Я тоже, впрочем, не внакладе: и в Риме тожетеперь есть место крикнуть "Бляди!", вздохнуть "О Боже".IV Не смешивает пахарь с пашнейплодов плачевных.Потери, точно скот домашний,блюдет кочевник.Чем был бы Рим иначе? гидом,толпой музея,автобусом, отелем, видомТерм, Колизея.V А так он — место грусти, выи, склоненной в баре, и двери, запертой на виа дельи Фунари.Сидишь, обдумывая строчку, и, пригорюнясь, глядишь в невидимую точку: почти что юность.VIКак возвышает это дело!Как в миг печаливсе забываешь: юбку, тело,где, как кончали.Пусть ты последняя рванина,пыль под забором,на джентльмена, дворянинакладешь с прибором.VIIНет, я вам доложу, утрата, завал, непруха из вас творят аристократа хотя бы духа.Забудем о дешевом графе! Заломим брови!Поддать мы в миг печали вправе хоть с принцем крови! VIIIЗима. Звенит хрусталь фонтана. Цвет неба — синий. Подсчитывает трамонтана иголки пиний. Что год от февраля отрезал, он дрожью роздал, и кутается в тогу цезарь (верней, апостол).IXВ морозном воздухе, на редкостьпрозрачном, око,невольно наводясь на резкость,глядит далёко —на Север, где в чаду и в дымекует червонцыЕвропа мрачная. Я — в Риме,где светит солнце!XЯ, пасынок державы дикой с разбитой мордой, другой, не менее великой приемыш гордый, — я счастлив в этой колыбели Муз, Права, Граций, где Назо и Вергилий пели, вещал Гораций.XIПопробуем же отстраниться, взять век в кавычки. Быть может, и в мои страницы как в их таблички, кириллицею не побрезгав и без ущербадля зренья, главная из Резвых взглянет — Эвтерпа.XIIНе в драчке, я считаю, счастье в чертоге царском, но в том, чтоб, обручив запястье с котлом швейцарским, остаток плоти терракоте подвергнуть, сини, исколотой Буонарроти и Борромини.XIIIСпасибо, Парки, Провиденье, ты, друг-издатель, за перечисленные деньги. Сего подательвекам грядущим в назиданье пьет чоколаттакон панна в центре мирозданья и циферблата! XIVС холма, где говорил октавой порой иноюТасс, созерцаю величавый вид. Предо мною — не купола, не черепица со Св. Отцами:то — мир вскормившая волчица спит вверх сосцами!XVИ в логове ее я — дома! Мой рот оскален от радости: ему знакома судьба развалин. Огрызок цезаря, атлета, певца тем паче есть вариант автопортрета. Скажу иначе:XVIусталый раб — из той породы, что зрим все чаще — под занавес глотнул свободы. Она послащелюбви, привязанности, веры (креста, овала), поскольку и до нашей эры существовала.XVIIЕй свойственно, к тому ж, упрямство. Покуда Времяне поглупеет, как Пространство (что вряд ли), семя свободы в злом чертополохе, в любом пейзаже даст из удушливой эпохи побег. И дажеXVIIIсорвись все звезды с небосвода, исчезни местность, все ж не оставлена свобода, чья дочь — словесность. Она, пока есть в горле влага, не без приюта.Скрипи, перо. Черней, бумага. Лети, минута.
