Вечер приходит, поля голубеют, земля сиротеет. Кто мне поможет воды зачерпнуть из криницы глубокой? Нет у меня ничего, я все растерял по дороге; День провожаю, звезду встречаю. Дай мне напиться.
Она:
Где криница - там водица, А криница на пути. Не могу я дать напиться, От ребенка отойти. Вот он веки опускает, И вечерний млечный хмель Обвивает, омывает И качает колыбель.
Он:
Дверь отвори мне, выйди, возьми у меня что хочешь Свет вечерний, ковш кленовый, траву-подорожник...
x x x
Под сердцем травы тяжелеют росинки, Ребенок идет босиком по тропинке, Несет землянику в открытой корзинке, А я на него из окошка смотрю, Как будто в корзинке несет он зарю.
Когда бы ко мне побежала тропинка, Когда бы в руке закачалась корзинка, Не стал бы глядеть я на дом под горой, Не стал бы завидовать доле другой, Не стал бы совсем возвращаться домой.
ЯЛИК
Что ты бредишь, глазной хрусталик? Хоть бы сам себя побеоег. Не качается лодочка-ялик, Не взлетает птица-нырок.
Камыши полосы прибрежной Достаются на краткий срок. Что ты бродишь, неосторожный, Вдалеке от больших дорог?
Все, что свято, все, что крылато, Все, что пело мне: "Добрый путь!" Меркнет в желтом огне заката. Как ты смел туда заглянуть?
Там ребенок пел загорелый, Не хотел возвращаться домой, И качался ялик твой белый С голубым флажком над кормой.
x x x
Река Сугаклея уходит в камыш, Бумажный кораблик плывет по реке, Ребенок стоит на песке золотом, В руках его яблоко и стрекоза. Покрытое радужной сеткой крыло Звенит, и бумажный корабль на волнах Качается, ветер в песке шелестит, И все навсегда остается таким... А где стрекоза? Улетела. А где Кораблик? Уплыл. Где река? Утекла.
БЕЛЫЙ ДЕНЬ
Камень лежит у жасмина. Под этим камнем клад. Отец стоит на дорожке. Белый-белый день.
В цвету серебристый тополь, Центифолия, а за ней Вьющиеся розы, Молочная трава.
Никогда я не был Счастливей, чем тогда. Никогда я не был Счастливей, чем тогда.
Вернуться туда невозможно И рассказать нельзя, Как был переполнен блаженством Этот райский сад.
ДОЖДЬ
Как я хочу вдохнуть в стихотворенье Весь этот мир, меняющий обличье: Травы неуловимое движенье,
Мгновенное и смутное величье Деревьев, раздраженный и крылатый Сухой песок, щебечущий по-птичьи,
Весь этот мир, прекрасный и горбатый, Как дерево на берегу Ингула. Там я услышал первые раскаты
Грозы. Она в бараний рог согнула Упрямый ствол, и я увидел крону Зеленый слепок грозового гула.
А дождь бежал по глиняному склону, Гонимый стрелами, ветвисторогий, Уже во всем подобный Актеону.
У ног моих он пал на полдороге.
НА БЕРЕГУ
Он у реки сидел на камыше, Накошенном крестьянами на крыши, И тихо было там, а на душе Еще того спокойнее и тише. И сапоги он скинул. И когда Он в воду ноги опустил, вода Заговорила с ним, не понимая, Что он не знает языка ее. Он думал, что вода - глухонемая И бессловесно сонных рыб жилье, Что реют над водою коромысла И ловят комаров или слепней, Что хочешь мыться - мойся, хочешь - пей, И что в воде другого нету смысла.
И вправду чуден был язык воды, Рассказ какой-то про одно и то же, На свет звезды, на беглый блеск слюды, На предсказание беды похожий. И что-то было в ней от детских лет, От непривычки мерить жизнь годами, И от того, чему названья нет, Что по ночам приходит перед снами, От грозного, как в ранние года, Растительного самоощущенья.
Вот какова была в тот день вода И речь ее - без смысла и значенья.
ЗИМА В ДЕТСТВЕ
1
В желтой траве отплясали кузнечики, Мальчику на зиму кутают плечики, Рамы вставляют, летает снежок, Дунула вьюга в почтовый рожок. А за воротами шаркают пильщики, И ножи-ножницы точат точильщики, Сани скрипят, и снуют бубенцы, И по железу стучат кузнецы.
2
Мерещится веялка
А в доме у Тарковских Полным-полно приезжих, Гремят посудой, спорят, Не разбирают елки,
И сыплются иголки В зеркальные скорлупки, Пол серебром посолен, А самый младший болен.
На лбу компресс, на горле Копресс. Идут со свечкой. Малиной напоили? Малиной напоили.
В углу зажгли лампадку,
- И веялку приносят,
И ставят на площадку,
И крутят рукоятку.
И сыплются обрезки
Жестянки и железки. Вставай, пойдем по краю, Я все тебе прощаю.
То под гору, то в гору Пойдем в другую пору По зимнему простору, Малиновому снегу.
ФОНАРИ
Мне запомнится таянье снега Этой горькой и ранней весной, Пьяный ветер, хлеставший с разбега По лицу ледяною крупой, Беспокойная близость природы, Разорвавшей свой белый покров, И косматые шумные воды Под железом угрюмых мостов.
Что вы значили, что предвещали, Фонари под холодным дождем, И на город какие печали Вы наслали в безумье своем, И какою тревогою ранен И обидой какой уязвлен Из-за ваших огней горожанин, И о чем сокрушается он?
А быть может, он вместе со мною Исполняется той же тоски И следит за свинцовой волною, Под мостом обходящей быки? И его, как меня, обманули Вам подвластные тайные сны, Чтобы легче им было в июле Отказаться от черной весны.
У ЛЕСНИКА
В лесу потерял я ружье, Кусты разрывая плечами; Глаза мне ночное зверье Слепило своими свечами.
Лесник меня прячет в избе, Сижу я за кружкою чая, И кажется мне, что к себе Попал я, по лесу блуждая.
