В дуновении зябком цзиньлинская ночь затихает,Я один, а вокруг — земли У и Юэ[377], земли грез,И плывут по реке облака и стена городская,И с осенней луны ниспадают жемчужинки рос.Я луне напеваю, не в силах прервать эту ночку.Трудно встретить созвучную душу в минувших годах.«Шелковиста вода»: стоит только напеть эту строчку —И «во мраке мелькнувшего» Се[378] не забыть никогда.749 г.
На подходе к Цзиньлину Ли Бо встретили три горы, рядком выстроившиеся на восточном берегу Янцзы. В древности их называли «сторожевыми» — считалось, что при приближении врага горы начинают дрожать, предупреждая жителей об опасности.
Горы замерли, и даже Янцзы текла достаточно спокойно, хотя уже близился сезон зимних штормов. Но был взволнован город: интеллектуальная элита успела познакомиться с «Одой о Великой Птице Пэн», недавно привезенной попутными торговцами. Произведений такой художественной силы давно не создавалось, и в небольшую гостиничку, где остановился поэт, повалили гости. Поэт импровизировал, каллиграф Чжан Сюй быстрой кистью записывал, приглашенные музыканты напевали. Как говорится, на три дня растянулся малый пир, на пять дней — большой. Отправились к Белым воротам — району любовных свиданий в Цзянькане, как назывался Нанкин еще до того, как стал Цзиньлином. И Ли Бо тут же на мотив популярной песенки «Янпар» изобразил в стихотворении томление юной девы, запасшейся духовитым вином из Синьфэна и ожидающей возлюбленного, с которым их «дымки сольются», как в древних жаровнях, где в специальную чашу выкладывали ароматичные ветви в виде мифической горы Бошань.
<p><strong>Волнение в ивах</strong></p>Спой мне песенку про ивыПод Синьфэнов аромат,Мило в ивах слушать с милойИволгу от Белых врат.Птицы спрячутся в ветвях,Ты войдешь в мою светлицу,Как в бошаньских духовитых очагах,Два дымка сольются, пламя разгорится.726 г.
До изящной беседки на склоне горы в окрестностях Цзиньлина (совр. г. Нанкин) обычно провожали дорогого гостя, и если к тому времени ивы уже выпустили листки, расстающиеся друзья по давнему обычаю дарили друг другу свежие ветви ивы как знак того, что расставаться горько (слово «ива» омонимично слову «остаться»).
<p><strong>Павильон разлуки </strong>— <strong>Лаолао</strong></p>Нет в мире места горше для души,Чем Лаолао Павильон разлуки…Весенний ветер знает наши мукиИ ветви изумрудить не спешит!747 г.
<p><strong>Песня о Павильоне разлуки — Лаолао</strong></p>Павильон Лаолао печалью прощаний отмечен,И вокруг буйнотравием сорным прикрыта земля.Нескончаема горечь разлук, как поток этот вечный,В этом месте трагичны ветра и скорбят тополя.На челне непрокрашенном, как в селинъюневых строчках[380],О снежинках над чистой рекой я всю ночь напевал.Знаю, как у Нючжу Юань Хун декламировал ночью, —А сегодня поэта услышит большой генерал[381]?Горький шепот бамбука осеннюю тронет луну…Я один, полог пуст, и печаль поверяю лишь сну.749 г.
Цзиньлинские кабачки оказались столь милы «хмельному сяню», что он ввел их в вечность, живописав прощание с приятелями в одном из них, причем своей изысканной обычно кисти придал едва не деревенскую простоту, войдя в роль местного завсегдатая.
<p><strong>Оставляю на память в цзиньлинском кабачке</strong></p>Винный дух в кабачке, пух летит с тополей,Девки давят вино — ну-ка, парень, отпей!Все дружки из Цзиньлина меня провожают.Я в дорогу, вы нет. Так кому же грустней?Все грустны, каждый присказку знает про воду:Утечет на восток — что же станется с ней[382]?726 г.
