И дважды — рабочий запах:
И еще:
Это прасоловские запахи. Больше ничего нет. Его цветы и деревья не пахнут.
Что же остается? Остается касание. К миру можно прикоснуться.
А вот изумительное:
Дышит, но не говорит. Так оно и должно быть.
Поэт резко ощущает два полюса: жар и холод. Холод особо. И все-таки душа его тепла.
Что же остается еще? Мысль. Миросозерцательная мысль.
Это верно. Думать нужно о большом — и образами. Возникает зрительный образ:
Вот какие молнии сверкают над шероховатой поверхностью его стиха. Писал он всегда шероховато. Его поэзию можно сравнить с размытой, резко пересеченной местностью — меловым Дивногорьем, расположенным при впадении Тихой Сосны в Дон. Прасолов любил там бывать.
Москва и Воронеж не приняли его при жизни. Их можно не винить за это. Его просто не слыхали. Его и не могли услыхать. Вот почему признание к нему пришло поздним числом — усилием друзей, через печатное слово.
Он рано ушел из жизни, не зная ее вкуса: сладка она или горька. Он ощущал только ее удары, от которых в его стихах даже солнце сплющивалось о землю. Даты его рождения и смерти: 1930—1972. Он успел написать «Еще метет во мне метель» — вообще одно из лучших стихотворений о прошлой войне. В нем он выразил такую силу русского человеколюбия, которая и не снилась нашим «гуманным» врагам. Он создал уникальный мир неречевого слова. И создал надолго, а это, при нашей скудости и расточительности, кое-что да значит. Я склоняю голову перед его подвигом.
