Блаженный (в первых публикациях – Блаженных) – что это: имя, псевдоним, эпитет к личности, прозвище? Поначалу, видимо, кличка, которую «недобрые люди» дали Вениамину Айзенштадту, этому, как сказала бы М.Цветаева, слепцу и пасынку, певцу и первенцу. А затем… «Пророк, поэт – это ведь нераздельно, и со времен Пушкина нераздельность эта тоже неоспорима, – рассказывает сам Блаженный. – Конечно, не каждый поэт – пророк, но я ведь и не настоящий пророк, и не в полном смысле слова поэт. Я – Блаженный, а это какая-то живая ступень, живая перекладина, проходящая сквозь век духовного мрака. Блаженный – это не псевдоним, а имя некоей сущности, некоей частицы вечности жизни…» (Здесь и далее автобиографические заметки и самохарактеристики Айзенштадта – из личного архива поэта – цитируются по статье Виталия Аверьянова «Житие Вениамина Блаженного» {«Вопросы литературы», 1994, вып.VI}, представляющей собою на сегодня единственное серьезное – не столько стиховедческое, сколько философски-онтологическое – исследование этого грандиозного твочреского феномена.)
Вениамин (этимология этого имени, как подчеркивает сам поэт: «в муках рожденный») Айзенштадт родился в 1921 году в белорусском местечке в нищей еврейской семье. Бедствовал. Бродяжничал. 23 года трудился в инвалидной артели, ибо официально был признан «убогим» с соответствующим заключением ВТЭКа. Был помещен в сумасшедший дом, где полностью подорвал здоровье, но не утратил огромной духовной мощи. «Поражаюсь убожеству собственной жизни, – пишет он о себе, – поражая и других ее убожеством, но храню в душе завет Гумилева: „Но в мире есть другие области…“ И строчка эта – ручеек крови словно бы путеводная заповедь скитальцам всех времен и стран. Ведь и я – скиталец Духа, если даже всю жизнь обитал на его задворках».
Сейчас поэт живет в Минске.
В советские времена о публикации глубоко трагических и мистико-религиозных стихов В.Блаженного не могло быть и речи. Однако выдающиеся поэты-современники: Пастернак (который Айзенштадта собственно и открыл), Тарковский, позднее – Липкин, Лиснянская, Межиров – знали эти стихи в рукописях и высочайшим образом оценивали их в переписке с поэтом-изгоем. «Все же я держался от них на расстоянии, – вспоминает В.Блаженный в „Силуэте автобиографии“, – я знал, что поэтом меня можно назвать лишь условно – поэты не рождаются с кляпом во рту».
В советской империи, возразим мы поэту, рождались и даже, в редчайших случаях, выживали.
