Александр Иванович Полежаев
Стихотворения
В книгу стихотворений замечательного русского поэта Александра Ивановича Полежаева (1804, по другим данным 1805 - 1838) вошли избранные лирические, гражданские, философские, сатирические стихи, а также отрывки из поэмы "Эрпелн".
СОДЕРЖАНИЕ
Судьба Александра Полежаева. В. Скуратовский
Непостоянство
Любовь
Новая беда
Ночь
Погребение
Четыре нации
Вечерняя заря
Цепи
Рок
Валтасар
Песнь пленного ирокеэца
Живой мертвец
"Притеснил мою свободу..."
Александру Петровичу Лозовскому
Кремлевский сад .
На смерть Темиры
Табак
Наденьке
Казак
Черная коса
Песни
Песнь погибающего пловца
Звезда
Букет
К друзьям
Море
Водопад
Романсы
Мертвая голова
"Бесценный друг счастливых дней..."
Федору Алексеевичу Кони
Цыганка
Раскаяние
Ахалук
Степь
Окно .
Песнь горского ополчения
Имениннику
Духи зла
"Судьба меня в младенчестве убила!.."
К Е..... И..... Б.....й
"Зачем хотите вы лишить..."
Негодование
Баю-баюшки-баю
Сарафанчик
Отчаяние
Русские песни
Красное яйцо
Он и она
Картина
Тюрьма
Осужденный
Из VIII главы Иоанна
Глаза
Грусть
Эндимнон
Венок на гроб Пушкина
<Отрывок/>письма к Александру Петровичу Лозовскому >
К моему гению
Тоска
Эрпели
Примечания
Основные даты жизни Полежаева
СУДЬБА АЛЕКСАНДРА ПОЛЕЖАЕВА
Не розы светлого Пафоса,
Не ласки гурий в тишине.
Не искры яхонта в вине,
Но смерть, секира и колеса
Всегда мне грезились во сне!
Александр Полежаев
I
Архив, если вспомнить специальный термин, это как бы долговременная память истории и культуры, местообитание некогда живых человеческих страстей, отбушевавших свое, отвердевших в документе. Вместе с тем людей прошлого он "запоминает" избирательно и по-разному, по-разному завязывая узелки памяти в виде бесчисленных "фондов" и "описей" вокруг тех или иных имен. Подчас сам способ, сама техника архивного "запоминания" более сообщительны, чем сам документ...
В отечественных архивах сохранилось множество документов, так или иначе относящихся к русскому поэту Александру Ивановичу Полежаеву. Так, в Госархиве Мордовской АССР литературовед И. Д. Воронин выявил немалое число "единиц хранения", красноречиво повествующих о буйном и жестоком стародворянском клане Струйских, к которому принадлежал и поэт - незаконный сын беззаконного Леонтия Струйского, ужаснувшего своим "жестоким бой-ством" даже видавшую виды Пензенскую палату уголовного суда. Леонтий Николаевич Струйский, недальний родственник смолянки Струйской, воспетой художником Рокотовым и поэтом Заболоцким, розгами и поленом насмерть забил своего дворового человека, за что - случай по тем временам редчайший - был лишен всех чинов и дворянства и сослан в Сибирь. Медлительную и отнюдь не обремененную человеколюбием пензенскую юстицию подтолкнуло лишь либеральное негодование тамошнего гражданского губернатора, опального М. М. Сперанского, чей реформаторский пыл еще не совсем остыл в арктической ночи тогдашней российской провинции... Документы, связанные с Полежаевым, хранятся и во многих военно-исторических собраниях. Но вот что знаменательно: все это - именно документы, то есть официальные бумаги, нескончаемые "исходящие" и "входящие", плотным и страшным кольцом охватывающие всю жизнь поэта, - со дня его "незаконного" рождения (намеренная путаница в метрической книге с. Рузаевки, неуклюже скрывающая "барский грех", бесчисленные "ябеды" между "родителем" Леонтием Струй-ским и "отцом" Иваном Полежаевым, саранским мещанином, который, покрывая этот "грех", за известную мзду усыновил Александра, а затем, по-видимому, постоянно и безуспешно пытался увеличить эту мзду) до его последнего часа, когда была получена "высочайшая конфирмация пожалования наград нижним чинам, разжалованным в сие звание за проступки", производившая в офицеры поэта, уже агонизирующего в солдатском лазарете.
Старший современник Полежаева, благополучно его переживший, князь-драматург А. А. Шаховской жаловался, что в отличие от древних, бытие которых было сплошь публичным, протекавшим вечно на людях, современник совершенно погружен в частную жизнь, наглухо отторженную от жизни общей. Но уж во всяком случае по-лежаевское бытие было трагически-неизбывно публичным, лишенным даже намека на частную жизнь, открытое всем ветрам и дуновениям самовластия. На Полежаеве, еще младенце, навсегда остановился и застыл мертвящий зрачок самодержавно-бюрократической Горгоны. Каждый "нефрунтовый" шаг поэта, заживо замурованного за толстенными стенами николаевских казарм, немедленно протоколировался во всевозможных "рапортах" и "формулярах", переводился на их чудовищный косноязычный жаргон, многократно отзывался во всех полицейских инстанциях империи - от Третьего отделения до разных его доброхотов, изводивших поэта своими наветами. Цветаева как-то сказала о материалах процесса над Жанной д'Арк, что протокол здесь равен преданию. Любой архивный документ о Полежаеве по своей патетике, прорывающейся сквозь чиновничью заумь, равен трагедии...
