Но Орша нравом был угрюм: Он не любил придворный шум, При виде трепетных льстецов Щипал концы седых усов, И раз, опричным огорчен, Так Иоанну молвил он: «Надежа-царь! пусти меня На родину — я день от дня Всё старе — даже не могу Обиду выместить врагу; Есть много слуг в дворце твоем. Пусти меня! — Мой старый дом На берегу Днепра крутом Близ рубежа Литвы чужой Оброс могильною травой;Пробудь я здесь еще хоть год — Он догниет — и упадет; Дай поклониться мне Днепру… Там я родился — там умру!»И он узрел свой старый дом. Покои темные кругом Уставил златом и сребром, Икону в ризе дорогой В алмазах, в жемчуге, с резьбой Повесил в каждом он углу, И запестрелись на полу Узоры шелковых ковров. Но лучше царских всех даров Был божий дар — младая дочь; Об ней он думал день и ночь, В его глазах она росла Свежа, невинна, весела, Цветок грядущего святой, Былого памятник живой! Так средь развалин иногда Растет береза: молода, Мила над плитами гробов Игрою шепчущих листов, И та холодная стена Ее красой оживлена!.. · · · · · ·Туманно в поле и темно, Одно лишь светится окно В боярском доме — как звезда Сквозь тучи смотрит иногда. Тяжелый звякнул уж затвор, Угрюм и пуст широкий двор. Вот, испытав замки дверей, С гремучей связкою ключей К калитке сторож подошел И взоры на небо возвел. «А завтра быть грозе большой! — Сказал, крестясь, старик седой. — Смотри-ка, молния вдали Так и доходит до земли, И белый месяц, как монах, Завернут в черных облаках;И воет ветер, будто зверь. Дай кучу злата мне теперь, С конюшни лучшего коня Сейчас седлайте для меня — Нет, не отъеду от крыльца Ни для родимого отца!» Так рассуждая сам с собой, Кряхтя, старик пошел домой. Лишь вдалеке едва гремят Его ключи — вокруг палат Всё снова тихо и темно, Одно лишь светится окно.Всё в доме спит — не спит один Его угрюмый властелин В покое пышном и большом На ложе бархатном своем. Полусгоревшая свеча Пред ним, сверкая и треща, Порой на каждый льет предмет Какой-то странный полусвет. Висят над ложем образа; Их ризы блещут, их глаза Вдруг оживляются, глядят — Он непонятней и страшней Всех мертвых и живых очей! Томит боярина тоска, Уж поздно. Под окном река Шумит, и с бурей заодно Гремучий дождь стучит в окно. Чернеет тень во всех углах, И — странно — Оршу обнял страх! Бывал он в битвах, хоть и стар, Против поляков и татар, Слыхал он грозный царский глас, Встречал и взор, в недобрый час — Ни разу дух его крутой Не ослабел перед бедой; Но тут — он свистнул, и взошел Любимый раб его, Сокол.
