по-прежнему стояли парень и девушка,
делая вид, что наряжают елку.
— Сколько же можно выяснять отношения! —
подумал я вслух.
Вокруг меня засмеялись.
— Это же манекены! —
сказали мне. —
Каждый год в конце декабря
их ставят в этой витрине!
Мне стало грустно.
"Каждый год, — думал я, —
каждый год в декабре
эти влюбленные манекены
объясняются друг другу в любви
и никак не могут объясниться!
Каждый год в декабре
все глазеют на них,
и им приходится приторяться,
будто они наряжают
эту дурацкую елку!"
Жизнь и смерть бумажного листа
На асфальте
лежит большой измятый бумажный лист.
Налетает ветер.
Лист подпрыгивает
и плавно пролетает по воздуху
несколько метров
(наслаждается жизнью!).
Опустившись,
он застывает в красивой позе
(любуется собой!).
Потом он тихо ползет вдоль тротуара,
загребая опавшие листья
(делает вид,
что не прочь и поработать!).
Потом он катается по асфальту,
как мальчишка — по траве
(валяет дурака!).
Потом снова подпрыгивает
и летит куда-то в сторону
(предчувствует что-то недоброе!).
На лету
его сбивает грузовик
и подминает под свои колеса.
Раздавленный,
сплющенный,
он еще подает признаки жизни,
но на него наезжает вторая машина,
и это
уже конец.
На асфальте
лежит мертвый бумажный лист.
Мир праху его!
Сушки
В полуверсте от рая
на зеленой лужайке
сидели два юных ангела
и грызли сушки.
— Не хотите ли сушек? —
сказал среброкудрый ангел.
— В раю сушек не купите! —
добавил златокудрый ангел.
— Спасибо! — ответил я
и двинулся в сторону ада
(зачем же мне рай без сушек?).
У самого входа в ад
на бурых камнях
сидели два старых черта
и лопали сушки.
— Могу предложить вам сушку! —
сказал свинорылый черт.
— В аду не достанете сушек! —
добавил козлоногий черт.
— Благодарствуйте! — сказал я
и направился прочь от ада
(без сушек кромешный ад
не нужен мне и подавно!).
Зашел в булочную
и купил кулек сушек.
Не надо мне ни рая,
ни ада —
обойдусь.
Другу
Будь светел, милый друг,
не угасай,
будь светел!
Твой долг — сиять,
твой долг — всегда светиться.
Запомни: мир погибнет,
если ты
не будешь постоянной светел.
Когда вокруг свотло,
ты не ленись —
будь неприметно,
но упорно светел.
Когда же вдруг
погаснут все огни —
один светись,
один сияй во мраке.
Пред ликом жизни
и пред ликом смерти
будь равно светел,
будь отважно светел.
Жизнь поглядит на тебя
и удивится,
и всплеснет руками,
и рассмеется.
Смерть подойдет к тебе
и смутится,
и остановится,
и помедлит.
И после смерти,
дорогой мой друг,
ты будь, как прежде,
неизменно светел!
Куда же ты?
Куда же ты?
Туда, в забредельность,
Хочу поглядеть,
что там и как.
Ну и беги в свою запредельность,
коль охота!
Откуда ты?
Оттуда, из запредельности.
Черт знает, что там творится!
Вот видишь!
Посидел бы лучше в кресле
у горящего камина!
Куда же ты опять?
Туда, в неведомое.
Быть может,
тем меня ждут.
Ну и катись в свое неведомое,
ну и катись!
Откуда ты опять?
Оттуда, из неведомого.
Меня там никто не ждал.
Вот то-то!
Посидел бы лучше на бревнышке
в лесу у костра!
Но где же ты теперь?
Здесь, в непостижимом.
Давно собирался
сюда заглянуть.
Простота
Все не так-то просто.
Все поразительно сложно,
обескураживающе сложно,
удручающе сложно,
утомительно сложно.
Все переплелось
перехлестнулось
запуталось,
перемешалось.
Куда же подевалась простота?
Да вот же она,
простота-душенька,
простота-лапушка!
Да вот же она,
красавица наша писаная,
красавица синеглазая!
Вот она, скромница,
стоит, опустив ресницы,
и тихонечко дышит.
Рукопожатие
Пустынная улица.
За мною кто-то идет —
слышен стук шагов.
Сворачиваю в переулок
и прибавляю шагу.
Пустынный переулок.
За мною по-прежнему кто-то идет
шаги стали громче.
Сворачиваю во двор
и пускаюсь бегом.
Пустынный двор.
За мною кто-то бужит,
оглушительно топая ногами.
Посреди двора
я останавливаюсь.
Подбежав ко мне,
запыхавшийся человек
крепко пожимает мне руку.
— Извините, — говорит человек, —
но мне так хотелось
пожать кому-нибудь руку!
как тяжелые авиабомбы
как тяжелые авиабомбы,
падают века в прошлое,
пробивая этажи истории
и взрываясь где-то делеко внизу.
Как пустые ящики из-под картишки,
падают годы
на сырое бетонное дно века
и там лежат,
пока не понадобятся.
Как дождевые капли,
капают дни на ладошку ребенка.
И он смеется —
щекотно ему.
Ивану Федоровичу Крузенштерну
Ваш гордый силуэт
эффектен.
Он темнеет
на фоне кранов
и багрового заката.
Чем восхищались вы,
скитаясь по морям,
пересекая океанские пространства?
Что потрясяло вас
на дальних островах,
у побережий незнакомых континентов?
Не страшно ли
на Огненной Земле —
там все горит небось
и все черно от копоти?
Каков он, свет,
вокруг которого вы плыли, —
приглянулся ли он вам,
иль были вы слегка разочарованы?
Ваш силуэт
уже неразличим —
закат угас.
Но ведь не так уж дурно
стать бронзовым,
не так уж утомительно
стоять здесь,
на граните
у Невы,
сложивши руки на груди,
признайтесь!
Грустная история
Афанасий Фет
читал свои стихи Марии Лазич.
Она ему нравилась.
Мария Лазич
по уши влюбилась в Афанасия Фета.
Стихи были дивные.
Афанасий Фет
расстался с Марией Лазич.
Она была бесприданица.
Мария Лазич
отомстила Афанасию Фету.
Взяла и померла.
Несчастный Фет
до гробовой доски
горевал о Марии Лазич.
Лучше ее
на этом свете
