Где молодой славянофил
Следил, как закипает таз
Варенья из лиловых слив.
Он рассуждал: «Недаром нить
Времён у нас ещё крепка».
И отпирал старинный шкап,
Где красовался Ламартин.
Читал. Под деревенский гул
Вдруг засыпал. Чадил ночник.
И долго слышен был чекан
Кузнечика в ночном лугу.
Так березняк беспечен, словно он
К российским бедам не причастен,
Воронами от зла заговорён
И над своей судьбой свободно властен.
Роскошный иней украшает лес.
Ещё светлей берёзовая роща.
Как будто псковичи с резных крылец
Сошли на вечевую площадь.
Ах, это вече! Русская мечта,
Похищенная из ганзейских вотчин!
Перед бесчинством царского меча
Как колокол берёзовый непрочен.
И наша деревенская судьба,
Ещё не став судьбою городскою,
Одним нас наградила навсегда —
Серебряной берёзовой мечтою!..
О жаркая, о снежная берёзка!
Моё поленце, веничек и розга!..
Мне снился сон. И в этом трудном сне
Отец, босой, стоял передо мною.
И плакал он. И говорил ко мне:
— Мой милый сын! Что сделалось с тобою!
Он проклинал наш век, войну, судьбу.
И за меня он требовал расплаты.
А я смиренно говорил ему:
— Отец, они ни в чём не виноваты.
И видел я. И понимал вдвойне,
Как буду я стоять перед тобою
С таким же гневом и с такой же болью…
Мой милый сын! Увидь меня во сне!..
Хочу, чтобы мои сыны
и их друзья
несли мой гроб
в прекрасный праздник погребенья.
Чтобы на их плечах
сосновая ладья
плыла неспешно,
но без промедленья.
Я буду горд и счастлив
в этот миг
переселенья в землю,
что слуха мне не ранит
скорбный крик,
что только небу
внемлю.
Как жаль, что не услышу тех похвал
и музыки,
и пенья!
Ну что же!
Разве я существовал
в свой день рожденья!
И всё ж хочу,
чтоб музыка лилась,
ведь только дважды дух ликует:
когда ещё не существует нас,
когда уже не существует.
И буду я лежать
с улыбкой мертвеца
и неподвластный
всем недугам.
И два беспамятства —
начала и конца —
меня обнимут
музыкальным кругом.
Неужели всю жизнь надо маяться!
А потом
от тебя
останется —
Не горшок, не гудок, не подкова, —
Может, слово, может, полслова —
Что-то вроде сухого листочка,
Тень взлетевшего с крыши стрижа
И каких-нибудь полглоточка
Эликсира,
который — душа.
Там дуб в богатырские трубы
Играет на сильном холме.
Но светлые, тихие струны
Звучат на душе и в уме.
И слиться с землёю и небом
Мечтает беспечный артист,
С закатом, где тополь над брегом
Так лёгок, летуч и ветвист.
Какое прекрасное свойство —
Уметь отрешиться от зла,
Бродить, постигая устройство
Пространства, души, ремесла!
Слияния лёгкая тризна!
Дубы замолкают тогда.
И грозные трубы отчизна
Сменяет на флейту дрозда.
Не мысль, не слово — а под снегом,
Подобный напряжённым слегам,
Отяжелевший вечный смысл
Повелевает мне: — Проснись!
И странно: в ясности речений
Какая-то есть пустота.
И может только свет вечерний
Заполнить общие места.
И трудно спать перед закатом
И просыпаться в странный час,
Когда над снегом розоватым
Берёзы высятся, светясь.
То осень птицы легче
Опустится на плечи
Осиновым листом…
Но это всё потом.
И графика пейзажей,
Изображённых сажей
На воздухе пустом…
Но это всё потом.
А что было вначале?
Какие-то печали,
Вошедшие в мой дом…
Нет! Это всё потом!
Кто устоял в сей жизни трудной,
Тому трубы не страшен судной
Звук безнадёжный и нагой.
Вся наша жизнь — самосожженье,
Но сладко медленное тленье
И страшен жертвенный огонь…
Возвращенье от Анны,
Возвращенье ко мне.
Отпаденье от камня,
Восхожденье к волне.
До свидания, память,
До свиданья, война.
До свидания, камень,
И да будет волна!
Память — смертным отрада.
Камень — мёртвым почёт.
А благая прохлада
Пусть течёт и течёт.
До свидания, слава.
До свиданья, беда.
Ведь с волной нету слада,
И она — навсегда.
Память, память, ты — камень,
Ты под стать валуну.
Всё равно мы не канем,
Погрузившись в волну.
До свиданья, Державин
И его времена.
До свидания, камень,
И да будет волна!
Нет! Отнюдь не забвенье,
А прозрение в даль.
И другое волненье,
И другая печаль.
И другое сверканье,
И сиянье без дна…
До свидания, камень!
И да будет волна!
Торопимся, борясь за справедливость.
Позабывая про стыдливость
Исконных в нас, немых основ,
Которые причина снов.
Порой душой командуя, как телом,
Считаем покаянье главным делом
И, может, даже посрамленьем зла.
И тут закусываем удила.
Хоть собственной души несовершенство
Вкушаем, как особое блаженство.
Тогда природа помогает нам
И особливо чижики и дятлы
Или сосны растрёпанные патлы.
И мы приходим к ним, как в божий храм.
Нас восхваляет критик наш румяный,
Метафоры любитель и ловец.
И наконец покровы истины туманной
Слетают с ясной стройности словес.
