Всё остальное — мелкие детали;
Интриги, письма — весь дворцовый сор.
Здесь не ответ великосветской черни,
А истинное к жизни отвращенье,
И страсть, и ярость, и души разор.
А чья вина? Считайте наши вины
Те, кто умеют сосчитать свои.
Когда уже у самой домовины
Сошлись концы любви и нелюбви.
И должен ли при сём беречься гений?
О страхе должен думать тот, другой,
Когда перед глазами поколений
В запал курок спускает нетугой.
Что остаётся? Поздний Тютчев?
Казалось, жизнь ложится в масть.
Уже спокоен и невлюбчив.
И вдруг опять — стихи и страсть.
Что остаётся? Поздний тоже,
Но, господа благодаря,
Вдруг упадающий на ложе
В шум платья, листьев, октября.
Что остаётся? Пушкин поздний?
Какой там — поздний! Не вчера ль -
Метель, селитры запах грозный,
И страсть, и гибель, и февраль…
И вот уже больше недели.
Как кончилась вся маета,
Как очи её не глядели
И не говорили уста.
Казалось, что всё это рядом,
Но это уже за чертой,
Лишь память не тронута хладом
И не обнята немотой.
И можно ли страхам и ранам
Позволить себя одолеть?
Лишь память, лишь память дана нам.
Чтоб ею навеки болеть.
Отгремели грозы.
Завершился год.
Превращаюсь в прозу,
Как вода — в лёд.
Из всех печей, из всех каминов
Восходит лес курчавых дымов.
А я шагаю, плащ накинув
И шляпу до бровей надвинув.
Спешу в спасительный подвальчик,
Где быстро и неторопливо
Рыжеволосый подавальщик
Приносит пару кружек пива.
Вторая кружка для студента,
Косого дьявола из Тарту,
Который дважды выпил где-то
И починает третью кварту.
Он в сером свитре грубой вязки,
По виду — хват и забияка,
Он пьёт и как-то залихватски
Разламывает шейку рака.
Он здешний завсегдатай. Дятел,
Долбящий ресторанный столик.
Он Мефистофель и приятель
Буфетчицы и судомоек.
Поклонник Фолкнера и йоги,
Буддизма и Антониони,
Он успокоится в итоге
На ординарном эталоне.
Он не опасен. Пусть он шпарит
Двусмысленные парадоксы
И пусть себе воображает,
Что он силён в стихах и в боксе.
Мне нравится его весёлость.
Как он беспечен и нахален,
И даже то, как тычет в соус
Огрызок сигареты «Таллин».
А в круглом блюде груда раков,
Пузырчатый янтарь бокала,
И туч и дымов странный ракурс
В крутом окне полуподвала.
Пусть нас увидят без возни,
Без козней, розни и надсады.
Тогда и скажется: «Они
Из поздней пушкинской плеяды».
Мы — послушники ясновидца…
Пока в России Пушкин длится.
Метелям не задуть свечу.
Мы не меняемся совсем.
Мы те же. что и в детстве раннем.
Мы лишь живём. И только тем
Кору грубеющую раним.
Живём взахлёб, живём вовсю,
Не зная, где поставим точку.
И всё хоронимся в свою
Ветшающую оболочку.
Повтори, воссоздай, возверни
Жизнь мою, но острей и короче.
Слей в единую ночь мои ночи
И в единственный день мой дни.
День единственный, долгий, единый,
Ночь одна, что прожить мне дано.
А под утро отлёт лебединый —
Крик один и прощанье одно.
Дай мне нынче выйти в полночь
В незастёгнутом пальто.
Не нужна ничья мне помощь,
И не нужен мне никто.
И не важно даже — худо
Или хорошо у нас.
Просто я шататься буду,
Несмотря на поздний час.
Потому что в эту полночь,
Раскачавшую прибой,
Вдруг очнёшься и припомнишь
И узнаешь, что с тобой.
Листаю жизнь свою,
Где радуюсь и пью,
Люблю и негодую
И в ус себе не дую.
Листаю жизнь свою,
Где плачу и пою.
Счастливый по природе
При всяческой погоде.
Листаю жизнь свою,
Где говорю шутейно
И с залетейской тенью,
И с ангелом в раю.
Зачем за жалкие слова
Я отдал всё без колебании —
И золотые острова,
И вольность молодости ранней!
А лучше — взял бы я на плечи
Иную ношу наших дней:
Я, может быть, любил бы крепче.
