Всего непосильнее злобаИ глаз уголки в черноте…Быть может, и так пронесло бы,Да радость и годы не те…Земной я, как все, и не спорю,Что в сердце, как в курной избе…Но нет для меня больше горяПринесть это горе тебе…Неплохо б узнать, хорошо быРазмекать пораньше в тиши,Что вот облака да сугробы,Да дали одни хороши.А тут все так грустно и грубоИ мне самому невдомек,С чего я в пушистые губыЦелую в опушке пенек!..И дрожь, и тепло на утробе,Хоть губы твоим не чета…И в облаке или сугробеЗемли пропадает черта.И так хорошо мне в узореДремотных прозрачных лесовВ недолгие зимние зориВглядеться без дум и без слов!..И сердцем одним до ознобаИзведать предвечный покой,К груди лебединой сугробаПрильнув воспаленной щекой…<1928–1929><p>«Какие хитроумные узоры…»</p>Какие хитроумные узоры Поутру наведет мороз…Проснувшись, разберешь не скоро: Что это — в шутку иль всерьез?Во сне еще иль это в самом деле Деревья и цветы в саду?И не захочется вставать с постели В настывшем на ночь холоду.Какая нехорошая насмешка Над человеком в сорок лет:Что за сады, когда за этой спешкой Опомниться минуты нет!И первым взглядом встретившись с сугробом, Подумается вдруг невпопад:Что если смерть, и нет ли там за гробом Похожего на этот сад?!.<1929><p>«Моя душа дошла до исступленья…»</p>Моя душа дошла до исступленьяУ жизни в яростном плену,И мне не до заливистого пеньяПро соловья и про луну!Легла покойницей луна за тучу,Давно умолкнул соловей,И сам себя пугаю я и жучуОстатком радости своей…И сам не знаю я, горит ли этоЛюбви обугленный пенекИль бродит неприкаянный по светуЗеленый волчий огонек!..Ни выдумка веселая, ни шалость,Ни смех не прозвенит в избе,—Все отошло и все смешалосьВ глухой и призрачной судьбе…Так осенью в ночи над волчьим лазомНа ветке хохлится сова,Пред зимней спячкою едваВодя одним полуоткрытым глазом…<1929><p>«Я устал от хулы и коварства…»</p>
