Одно влеченье: слышать гам,чуть прерывающий застой,бродя всю жизнь по хуторамГригорием Сковородой.Не хаты и не антресольпрельстят, а груша у межи,где крупной зернью лижет сольна ломоть выпеченной ржи.Сверчат кузнечики.И высь —сверкающая кисея.Земля-праматерь!Мы слились:твое — мое, я — ты, ты — я.Мешает ветер пятачки,тень к древу пятится сама;перекрестились ремешки,и на плечах опять сума.Опять долбит клюка тропуи сердце, что поет, журча,—проклюнувшее скорлупу,баюкаемое курча.<p>ВДОВЕЦ</p>Размякла плоть, и — синевата проседьна реденьких, прилизанных висках.Рудая осень в прошлое уносити настоящего сдувает прах.В бродячей памяти живут качели —в скрипучих липах — гонкая доска.Колени заостри, и — полетели,нацеливаясь в облака.И разве эта цель была напрасной?Все туже шла эфирная стезя,и все нахальнее метался красныйгаз пред лицом, осмысленно грозя.Но слишком дерзостен был и восторжен(с пути долой, тюлени-облака!)полет, должно быть, если вечный коршунскогтил, схвативши лапой, голубка.И только клуб да преферанс остался,да, после клуба, дома Отче наш,да целый день мотив усталый вальса,да скука, да стихи, да карандаш…<p>СТОЛЯР</p>Визжит пила уверенно и резко,рубанок выпирает завитки,и неглубоким желобком стамескачерпает ствол и хрупкие суки.Кряжистый, низкий, лысый, как апостол,нагнулся над работою столяр:из клена и сосны почти что создалдля старого Евангелья футляр.Размашистою кистью из кастрюлирука медовый переносит клей,—и половинки переплет сомкнулис колосьями не из родных полей.Теперь бы только прикрепить застежки,подернуть лаком бы, да жалко, — нет…В засиженные мухами окошкипроходит пыльными столбами свет,осенний день чрез голубое ситопросеивает легкую муку.И ею стол и лысина покрыты,и на столе она и на суку.О светлая, рассыпчатая манна!Не ты ль приветствуешь господень труд,не от тебя ли тут благоуханно,и мнится: злаки щедрые растут?Смотри, осенний день, и на колосья,что вырастить, трудясь, рука могла.Смотри и молви:— Их пучок разроссяцветеньем Ааронова жезла!1912 (1922)<p>«Цедясь в разнеженной усладе…»</p>
