Месяц Травный, нахмурясь, престол свой отдал Изоку;Пылкий Изок появился, но пасмурен, хладен, насуплен;Был он отцом посаженым у мрачного Грудня. Грудень, известно,Очень давно за Зимой волочился; теперь уж они обвенчались.С свадьбы Изок принес два дождя, пять луж, три тумана(Рад ли, не рад ли, а надобно было принять их в подарок).Он разложил пред собою подарки и фыркал. Меж тем собиралсяТихо на береге Карповки (славной реки, где не водятся карпы,Где, по преданию, Карп-Богатырь кавардак по субботамЕл, отдыхая от славы), на береге Карповки славнойВ семь часов ввечеру Арзамас двадесятый, под сводомНовосозданного храма, на коем начертано имяВещего Штейна, породой германца, душой арзамасца.Сел Арзамас за стол с величавостью скромной и мудрой наседки,Сел Арзамас — и явилось в тот миг небывалое чудо:Нечто пузообразное, пупом венчанное вздулось,Громко взбурчало, и вдруг гармонией Арфы стало бурчанье.Члены смутились. Рейн дернул за кофту Старушку,С страшной перхотой Старушка бросилась в руки Варвику,Журка клюнул Пустынника, тот за хвост Асмодея.Начал бодать Асмодей Громобоя, а этот облапил,Сморщась, как дряхлый сморчок, Светлану. Одна лишь КассандраТихо и ясно, как пень благородный, с своим протоколом,Ушки сжавши и рыльце подняв к милосердому небу,В креслах сидела. «Уймись, Арзамас! — возгласила Кассандра. —Или гармония пуза Эоловой Арфы тебя изумила?Тише ль бурчало оно в часы пресыщенья, когда имВодка, селедка, конфеты, котлеты, клюква и брюкваБыстро, как вечностью годы и жизнь, поглощались?Знай же, что ныне пузо бурчит и хлебещет недаром;Мне — Дельфийский треножник оно. Прорицаю, внимайте!»Взлезла Кассандра на пузо, села Кассандра на пузе;Стала с пуза Кассандра, как древле с вершины СинаяВождь Моисей ко евреям, громко вещать к арзамасцам: «Братья-друзья арзамасцы! В пузе Эоловой АрфыМного добра. Не одни в нем кишки и желудок.Близко пуза, я чувствую, бьется, колышется сердце!Это сердце, как Весты лампада, горит не сгорая.Бродит, я чувствую, в темном Дедале поблизости пузаЧестный отшельник — душа; она в своем заточеньеВсе отразила прельщенья бесов и душиста добротой(Так говорит об ней Николай Карамзин, наш историк).Слушайте ж, вот что душа из пуза инкогнито шепчет:Полно тебе, Арзамас, слоняться бездельником! ПолноНам, как портным, сидеть на катке и шить на халдеев,Сгорбясь, дурацкие шапки из пестрых лоскутьев Беседных;Время проснуться! Я вам пример. Я бурчу, забурчите ж,Братцы, и вы, и с такой же гармонией сладкою. Время,Время летит. Нас доселе сбирала беспечная шутка;Несколько ясных минут украла она у бесплоднойЖизни. Но что же? Она уж устала иль скоро устанет.Смех без веселости — только кривлянье! Старые шутки —Старые девки! Время прошло, когда по следам ихРой обожателей мчался! теперь позабыты; в морщинах,Зубы считают, в разладе с собою, мертвы не живши.Бойся ж и ты, Арзамас, чтоб не сделаться старою девкойСлава — твой обожатель; скорее браком законнымС ней сочетайся! иль будешь бездетен, иль, что еще хуже.Будешь иметь детей незаконных, не признанных ею,Светом отверженных, жалких, тебе самому в посрамлепье.О арзамасцы! все мы судьбу испытали; у всех насВ сердце хранится добра и прекрасного тайна; но каждый,Жизнью своей охлажденный, к сей тайне уж веру теряет;В каждом душа, как светильник, горящий в пустыне,Свет одинокий окрестныя мглы не осветит. НапрасноНам он горит, он лишь мрачность для наших очей озаряет.Что за отрада нам знать, что где-то в такой же пустынеТак же тускло и тщетно братский пылает светильник?Нам от того не светлее! Ближе, друзья, чтоб друг другаВидеть в лицо и, сливши пламень души (неприступнойХладу убийственной жизни), достоинства первое благо(Если уж счастья нельзя) сохранить посреди измененья!Вместе — великое слово! Вместе, твердит, унывая,Сердце, жадное жизни, томяся бесплодным стремленьем.Вместе! Оно воскресит нам наши младые надежды.Что мы розно? Один, увлекаем шумным потокомСкучной толпы, в мелочных затерялся заботах.НапрасноИщет себя, он чужд и себе и другим; каменеет,К мертвому рабству привыкнув, и, цепи свои презирая,Их разорвать не стремится. Другой, потеряв невозвратноВ миг единый все, что было душою полжизни,Вдруг меж развалин один очутился и нового зданьяСтроить не смеет; и если бы смел, то где ж ободритель,Дерзкий создатель — Младость, сестра Вдохновенья? Над грудой развалинМолча стоит он и с трепетом смотрит, как Гений унывшийСвой погашает светильник. Иной самому себе незнакомец,Полный жизни мертвец, себя и свой дар загвоздившийВ гроб, им самим сотворенный, бьется в своем заточенье:Силен свой гроб разломить, но силе не верит — и гибнет.Тот, великим желаньем волнуемый, силой богатый,Рад бы разлить по вселенной — в сиянье ль, в пожаре ль — свой пламень;К смелому делу сзывает дружину, но… голос в пустыне.Отзыва нет! О братья, пред нами во дни упованьяЖизнь необъятная, полная блеска, вдали расстилалась.Близким стало далекое! Что же? Пред темной завесой,Вдруг упавшей меж нами и жизнию, каждый стоит безнадежен;Часто трепещет завеса, есть что-то живое за нею,Но рука и поднять уж ее не стремится. Нет веры!Будем ли ж, братья, стоять перед нею с ничтожным покорством?Вместе, друзья, и она разорвется, и путь нам свободен.Вместе — наш Гений-хранитель! при нем благодатная Бодрость;Нам оно безопасный приют от судьбы вероломной;Пусть налетят ее бури, оно для нас уцелеет!С ним и Слава, не рабский криков толпы повторитель,Но свободный судья современных, потомства наставник;С ним и Награда, не шумная почесть, гремушка младенцев,Но священное чувство достоинства, внятный не многимГолос души и с голосом избранных, лучших согласный.С ним жизнедательный Труд с бескорыстною целью — для пользы;С ним и великий Гений — Отечество. Так, арзамасцы!Там, где во имя Отечества по две руки во единуСлиты, там и оно соприсутственно. Братья, дайте же руки!Все минувшее, все, что б честь ему некогда жило,С славного царского трона и с тихой обители сельской,С поля, где жатва на пепле падших бойцов расцветает,С гроба певцов, с великанских курганов, свидетелей чести,Всё к нам голос знакомый возносит: мы некогда жили!Все мы готовили славу, и вы приготовьте потомкам! —Вместе, друзья! чтоб потомству наш голос был слышен!» Так говорила Кассандра, холя десницею пузо.Вдруг наморщилось пузо, Кассандра умолкла, и члены,Ей поклонясь, подошли приложиться с почтеньемК пузу в том месте, где пуп цветет лесной сыроежкой. Тут осанистый Рейн разгладил чело, от власов обнаженно,Важно жезлом волшебным махнул — и явилося нечтоПышным вратам подобное, к светлому зданью ведущим.Звездная надпись сияла на них: Журнал арзамасский.Мощной рукою врата растворил он; за ними кипелиВ светлом хаосе призраки веков; как гиганты, смотрелиЛики славных из сей оживленныя тучи; над неюС яркой звездой на главе гением тихим неслосяВ свежем гражданском венке божество — Просвещенье, дав рукуГрозной и мирной богине Свободе. И все арзамасцы,Пламень почуя в душе, к вратам побежали… Всё скрылось.Рейн сказал: «Потерпите, голубчики! я еще не достроил;Будет вам дом, а теперь и ворот одних вам довольно». Члены, зная, что Рейн — искусный строитель, утихли,Сели опять по местам, и явился, клюкой подпираясь,Сам Асмодей. Погонял он бичом мериносов Беседы.Важен пред стадом тащился старый баран, волочившийТяжкий курдюк на скрипящих колесах, — Шишков седорунный;Рядом с ним Шутовской, овца брюхатая, охал.Важно вез назади осел Голенищев-КутузовТяжкий с притчами воз, а на козлах мартышкаВ бурке, граф Дмитрий Хвостов, тряслась; и, качаясь на дышле,Скромно висел в чемодане домашний тушканчик Вздыхалов.Стадо загнавши, воткнул Асмодей на вилы Шишкова,Отдал честь Арзамасу и начал китайские тениЧленам показывать. В первом явленье предсталаС кипой журналов Политика, рот зажимая Цензуре,Старой кокетке, которую тощий гофмейстер ЯценкоВежливо под руку вел, нестерпимый Дух издавая.Вслед за Политикой вышла Словесность; платье богиниРадужным светом сияло, и следом за ней ее дети:С лирой, в венке из лавров и роз, Поэзия-деваШла впереди; вкруг нее, как крылатые звезды, леталиСветлые пчелы, мед свой с цветов чужих и домашнихВ дар ей собравшие. Об руку с нею поступью важнойШла благородная Проза в длинной одежде. СмиренноХвост ей несла Грамматика, старая нянька (которой,Сев в углу на словарь, Академия делала рожи).Свита ее была многочисленна; в ней отличалсяВажный маляр Демид-арзамасец. Он кистью, как древлеТростью Цирцея, махал, и пред ним, как из дыма, творилисьЛица, из видов заемных в свои обращенные виды.Все покорялось его всемогуществу, даже БеседаВежливой чушкою лезла, пыхтя, из-под докторской ризы.Третья дочь Словесности: Критика с плетью, с метелкойШла, опираясь на Вкус и смелую Шутку; за неюКнязь Тюфякин нес на закорках Театр, и нещадноКошками секли его пиериды, твердя: не дурачься.Смесь последняя вышла. Пред нею музы тащилиЧашу большую с ботвиньей; там все переболтано было:Пушкина мысли, вести о курах с лицом человечьим,Письма о бедных к богатым, старое заново с новым. Быстро тени мелькали пред взорами членов одна за другою.Вдруг все исчезло. Члены захлопали. Вилы пред нимиВажно склонил Асмодей и, стряхнув с них Шишкова,В угол толкнул сего мериноса; он комом свернулся,К стенке прижался и молча глазами вертел. СовещаньеНачали члены. Приятно было послушать, как вместеВсе голоса слилися в одну бестолковщину. БеглоБыстрым своим язычком работала Кассандра, и РейнГромко шумел; Асмодей воевал на Светлану; СветланаБегала взад и вперед с протоколом; впившись в Старушку,Криком кричал Громобой, упрямясь родить анекдотец.Арфа курныкала песни. Пустынник возился с Варвиком.Чем же сумятица кончилась? Делом: журнал состоялся.
