Из стакана, — и спать — или, если не спится,
То лежать в темноте и бежать не пытаться,
Или взглядом с тоскующим взглядом скреститься —
Это и значит — навек распрощаться.
Упражняться в занятии этом приятно,
Будь ты смертный еще или ангел. От солнца —
Все, что наше на свете: сиянье и пятна.
Что мы стоим, сверх солнечного червонца?
ПРИЛИЧНО ОДЕТЫЙ МУЖЧИНА С БОРОДОЙ
А за последним «нет» приходит «да»,
И мир висит на этом волоске,
«Нет» — это ночь, «да» — это ясный день,
Пускай отвергнутое соскользнет
За водопад заката, — но одно
Останется надежное — пускай
Ничтожное, как усики сверчка, —
Случайное, как фраза, целый день
Твердимая в уме и так и сяк,
Последнее — то, что важней всего, —
Останется — и ты не одинок,
Мир в сердце и зеленая листва,
А только и всего, что горстка слов,
Сама себе поверившая речь,
Сквозь сон у изголовья странный звук,
Как бы жужжащий крылышками эльф,
Всю ночь над спящим домом, в тишине —
Жужжащий разливающийся свет…
И ненасытный, недовольный ум.
БОГ БЛАГ. КАК ПРЕКРАСНА НОЧЬ
Оглянись, луна — оглянись, улетая прочь!
Погляди на эту голову и на цитру
Внизу.
Оглянись, летунья смуглая, оглянись
На книгу и туфли, на увядшую розу
Земли.
Прошлой ночью ты тоже прилетала сюда,
Подлетала близко, чтобы все рассмотреть.
Вот опять —
Эта голова говорит, она читает слова,
Она ищет причин, она ищет возвышенных
Рандеву.
Она тренькает что-то на ржавых струнах своих,
Выжимая из кочерыжки лета благовоннейший
Эликсир.
С твоих огненных крыл слетает древняя песнь,
Песнь огромности и беспредельности пронизывает
Прохладную ночь.
СПОКОЙНО БЫЛО В ДОМЕ, ТИХО В МИРЕ
Спокойно было в доме, тихо в мире.
Читатель обратился в книгу. Ночь
Была одушевленной жизнью книги.
Спокойно было в доме, тихо в мире.
Слова звучали словно не из книги,
А из самой ожившей тишины,
Пока читатель вслушивался в них,
С усердьем наклоняясь над страницей.
Ночь летняя была оправой правды.
Дом замер, чтобы мысли не нарушить.
Стоявшая над домом тишина,
Как страж, хранила цельность этой мысли.
И правды не было другой — лишь эта
Мир обнимающая тишина,
Ночь летняя, и книга, и читатель,
Склоняющийся за полночь над книгой.
СОВА В САРКОФАГЕ
I
Три тени скользят меж мертвых: высокий сон,
Своей высокостью утешающий их, высокий мир,
На чьих плечах покоятся небеса, —
Два брата, — и третья тень, что во тьме
Прощается шепотом, обращаясь к тем,
Которые не могут сами сказать «прощай».
Три эти тени зримы пытливым очам,
Которые не могут закрыться и в темноте.
Этот шепот слышен ушам, потому что слух
Повторяет безмолвно звуки прощальных фраз.
Эти тени — не символы непроницаемых тайн
И не косные глыбы мрака. Они скользят
В той прозрачной ночи, которой не нужен свет,
В той стихии, что тяжести времени лишена
И весь мир собой обнимает, как мысль — мечту.
Этот сон не только брат, но также отец,
Этот мир иначе еще называют покой;
А та, что во тьме меж сном и небытием
Как птица ночная, вскрикивает: храни,
Храни ту память, что я оставляю тебе,
Храни и прощай, — есть великая матерь земли,
Матерь живущих и матерь мертвых. Темна
Дума об этой троице темных теней,
Ибо они, как желанья смертных, темны.
II
И день пришел — тот день, когда человек,
Живущий средь мнимых, мысленных величин,
Внезапно узрел их в серенькой дымке дня
Ярчайшим чудом, которое есть и грядет, —
Задумывая исход из шаткости дней
В незыблемое и вечное, что грядет,
В то даже не время, а место, или, скорей,
Подобье места, столь сходного с нашей землей,
Что это сходство в нем разбередило струну
Какой-то узывной, нестерпимой тоски:
Какого-то сретения в ярко-желтых лучах —
Ожившей памяти свет в ослепших очах.
III
И он увидел на высотах сна
Клубящиеся складки белизны,
Как груды пышных взвихренных одежд
Иль гряды гор, плывущие сквозь дым
Ночей и дней, пронизанные вкось
(И там всего сильней, где волны их
Сходя на нет, сливались в ровный фон)
Сиреневым свечением глубин,
Что обнимало эту массу тел
И, обнимая, придавало смысл
Морщинам, складкам их и завиткам,
Подобным следу ветра на воде,
Когда промчится ветер. Этот сон
Был белизною высшего ума,
Сияньем, раскаляющим сильней,
Чем солнце, окольцованный зрачок…
Он глубоко вдохнул и ощутил
Покой родного, сбывшегося сна.
IV
Как всадник на арабском жеребце,
Резной и цельный, как кленовый лист,
В мерцающих доспехах мишуры,
Мир-утешитель перед ним стоял,
Горя и не сгорая в пламенах
Брильянтовых блуждающих огней.
И это был Мир-В-Смерти, это был
Брат сна, нечеловеческий покой,
С девизом Абсолюта на груди,
С каменьем колдовским на раменах,
Один из чистых духов пустоты,
В мерцающем сияние дивных риз:
Веками вышивала их мечта,
Их нити золотые, их стежки,
Сомнений вечно вьющийся узор,
И алфавит цветочный — чтобы гадать,
Какая в судный час нас ждет судьба,
И мотылек — о счастье вспоминать.
Украшен кровью наших смертных грез —
Предсмертных грез — и зеленью надежд,
И завязями гибельных геройств,
Мир перед ним стоял, как монумент
