Он еще гудит по-прежнему,Он не может перестать гудеть,Пока над улицами снежнымиДо конца не разбросает медь.И сейчас воскресным часомОн колышется надо мной,Умирающим, разбитым басомРазговаривая с тишиной.Мне близка его седая немочьИ его беспомощный призыв.Умерли его товарищи и немы,Только он один остался жив.Этот звон меня уснуть не пуститОттого, что детством нездоров;Слышал я в синагогальной грустиДрожание колоколов.Мне казалось: за поворотомОт одной к другой звездеОпирается на дряхлую субботуНаступающий воскресный день.Потому-то мне понятны эти звуки,Что старик над городом сочит,Будто кто-то спрятал эту мукуИ ушел и потерял ключи.И я чувствую: встревожен,Медной грудью судорожно вздохнув,Незаметно для прохожихУмирает колокол вверху.1924<p>29. ДВОЕ</p>Они улеглись у костра своего,Бессильно раскинув тела,И пуля, пройдя сквозь висок одного,В затылок другому вошла.Их руки, обнявшие пулемет,Который они стерегли,Ни вьюга, ни снег, превратившийся в лед,Никак оторвать не могли.Тогда к мертвецам подошел офицерИ грубо их за руки взял,Он, взглядом своим проверяя прицел,Отдать пулемет приказал.Но мертвые лица не сводит испуг,И радость уснула на них…И холодно стало третьему вдругОт жуткого счастья двоих.1924<p>30. КОЛЬКА</p>В екатеринославских степях,Где трава, где просторов разбросано столько,Мы поймали махновца Кольку,И, чтоб город увидели чтоб знали поля,Мне приказано было его расстрелять.Двинулись…Он — весел и пьян,Я — чеканным шагом сзади…Солнце, уставшее за день,Будто убито, сочилось огнями дымящихся ран.Пришли…Я прижал осторожно курок,И Колька, без слова, без звука,Протянул на прощанье мне руку.Пять пальцев,Пять рвущихся к жизни дорог…Колька, Колька… Где моя злоба?Я не выстрелил, и мы ушли назад:Этот паренек, должно быть,При рожденье вытянул туза,Мы ушли и долгий отдыхПровожали налегкеВозле Брянского заводаВ незнакомом кабаке,И друг друга с дружбой новойПоздравляли на заре,Он забыл, что он — махновец,Я забыл, что я — еврей.1924<p>31. ПЕСНЯ ОТЦА</p>
