За Гомборами скитаясь, миновал Телав вечерний,Аллавердской ночью синей схвачен праздника кольцом.Чихиртмой, очажным дымом пахли жаркие харчевни,Над стенаньями баранов с перепуганным лицом.Люди чавкали и пели с кахетинскою истомойИ шумели по-хевсурски под навесами в кустах.Мчались всадники с шестами, и горящая соломаОсвещала все сучки нам на танцующих шестах.И, скользя в крови бараньей, шел, на шкуры наступал я,И волненье очень смутно стало шириться во мне,Было поднято гуденьем и в гуденье уплывалоМое тело, словно рыба, оглушенная во сне.Больше не было покоя в дымах, пахнувших металлом,Ни в навесах сумасшедших, ни в ударах черных ног,—Это старый бурый бубен бесновался, клокотал он,Бормотал, гудел, он бурю бурным волоком волок.И упал я в этот бубен, что, владычествуя, выплыл,Я забыл другие ночи, мысли дымные клубя,И руками рвал я мясо, пил из рога, пел я хрипло,Сел я рядом с тамадою, непохожий на себя. Словно горец в шапке черной, И в горах остался дом, Но в такой трущобе горной, Что найдешь его с трудом. Проходил я через клочья Пен речных, леса и лед, Бурый бубен этой ночи Мне всю память отобьет. Чтоб забыл я все потоки, Все пути в ночи и днем, Чтоб смотрел я лишь на щеки, Окрыленные огнем; Чтоб свои свихнул я плечи Среди каменных могил, Чтобы, ночь очеловечив, С ней, как с другом, говорил, — В этой роще поредевшей, Этот праздник не виня,— О не пившей и не евшей, Не смотревшей на меня.Вдруг людей в одеждах серых породила темнота,Скромность их почти пугала среди праздничной орды,Даже голос был особый, даже поступь их не та,Будто вышли рыболовы в край, где не было воды.То слепые музыканты разом подняли смычки,Заиграли и запели, разевая узко рот,Точно вдруг из трав зеленых встали жесткие сверчки,Я читал на лицах знаки непонятных нам забот.Тут слепые музыканты затянули тонкий стих,Ночь стояла в этих людях, как высокая вода,Но прошел, как зрячий, бубен сквозь мелодию слепых,И увидел я: на шлеме след оставила звезда,На линялом, нищем шлеме у слепого одного,Что сидел совсем поодаль, пояс тихо теребя.И на шлем я загляделся непонятно отчего,Встал я рядом с тамадою, непохожий на себя. Словно был я партизаном В алазанской стороне И теперь увидел заново Этот край, знакомый мне. Как, ломая хрупкий иней И над пропастью скользя, К аллавердской ночи синей С гор спускаются друзья. За хевсурскими быками Кони пшавов на гребне, С Алазани рыбаками Гор охотники в родне. Словно шел я убедиться, Что измятый, старый шлем Был воинственною птицей, Приносившей счастье всем. Что, храня теперь слепого В алазанской стороне, Он, как дружеское слово, Сквозь года кивает мне.Подходил рассвет, и роща отгремела и погасла,Мир вставал седым и хмурым, бубен умер на заре,Запах пота и полыни, в угли пролитого масла,Птицы крик — и в роще сизый след поводьев на коре.Обнажились вмиг вершины, словно их несли на блюдеИ закрыли облаками от объевшихся гостей,А под бурками вповалку непробудно спали люди,Как орехи, волей вихря послетавшие с ветвей,Ниже, в сторону Телава, спали лошади, упавши,Спали угли, в синь свернувшись, спали арбы и шатры,Спали буйволы, как будто были сделаны из замши,Немудреные игрушки кахетинской детворы.За Гомборами скитаясь, миновав Телав вечерний,Я ночные Алла-Верды видел в пышности во всей,Дождь накрапывал холодный, серебром и старой черньюОтчеканенные, спали лица добрые друзей.Я наткнулся на барана с посиневшими щеками,Весь в репейнике предсмертном, грязным боком терся онО забытую попону, о кусты, о ржавый камень,И зари клинок тончайший был над шеей занесен.1935
