— Фантазия, это белый медведь с красными глазами.
— А где он живет?
— Должен в твоей голове.
Я молчу, недоверчиво глядя на дядю Федю.
— Зачем ты его путаешь? — говорит папа, который всегда умеет подойти вовремя.
— Папа, — подзывает его мама, — я боюсь, что за обедом нас будет тринадцать; ты сосчитай хорошенько.
— Да, тринадцать, — считает папа.
— Как же теперь быть?
— Посадим Костю, вот и все!
Костя стоит уже рядом, хитрый, это он нарочно сказал маме, что за столом будет тринадцать, чтобы самому обедать с большими.
— Костя, — полушепчет ему мама, — ты сядешь с нами, только сиди смирно и ничего не проси.
— Ладно, — Костя сияет от удовольствия.
— Пожалуйте в столовую, — приглашает папа.
Дедушка берет под руку прабабушку.
— Пора, пора, — говорит она громко, — я уже давно проголодалась. У дверей в столовую она останавливается: — а нас, надеюсь, не будет тринадцать, а то я ни за что не сяду.
— Нет, нет. Костя четырнадцатый, — успокаивает ее папа. Он ведет во второй паре бабу Женю, за ними дедушкин брат Петр Васильевич с мамой, а потом идут толпой остальные гости.
В столовой сначала останавливаются, не зная куда сесть, папа суетится, указывая каждому его место. Двигают стульями, я и Алеша стоим в дверях и смотрим. Наконец все уселись, и мы бежим в детскую.
Алеша сердит, ему досадно, что его не посадили с большими.
— Могли бы обедать все вместе; сегодня три доски лишних прибавили, я сам видел. Всем бы места хватило, и тебе бы хватило.
Я молчу, я занят подарком бабы Жени, который не успел еще рассмотреть как следует. Я открываю его — там, внутри, новенькая желтенькая бумажка. Я снова закрываю и открываю, мне нравится, как щелкает пуговка замка.
— Это кто тебе?
— Баба Женя.
— А мне тетя Соня обещала краски и палитру на елку.
— А мне баба Женя — шкаф, — говорю я, а самому завидно. Почему я не догадался попросить палитру и краски. Баба Женя наверно бы подарила. Я всегда так. Палитра и краски гораздо интереснее шкафа; зачем мне какой-то глупый шкаф, которым даже играть нельзя, когда у Алеши будут палитра и краски.
С досады на себя я верчу, закрывая и открывая, кошелек.
— Ты сломаешь его.
— Нет. — Но в это время я чувствую, что пуговка замка как-то слишком легко стала открываться, я смотрю на кошелек, делаю неловкое движение, и пуговка замка отламывается.
Сломал, сломал? Боже, что я наделал! Я не достоин никаких подарков; я не люблю бабу Женю, если я сразу ломаю ее подарки.
Тяжесть сердца подступает к горлу, хочется плакать, сквозь нависшие слезы я стараюсь как-нибудь прикрепить на старое место отломанную пуговку.
— Теперь уже не починишь, — говорит безжалостно Алеша.
Кровь ударяет мне в голову, — это он виноват, это он от зависти сглазил.
— А ты радуешься. Завидуешь, оттого и радуешься тому, что я сломал.
— Сам сломал, а на других сердишься!
Алеша прав, но мне от этого не легче! Что я буду теперь делать? Как покажусь маме? Господи, отчего я такой несчастный? Отчего у меня всегда все ломается?
Наступило Рождество, но праздник, по настоящему, бывает вечером; это не именины или рождение, когда праздник начинается с утра. В именины лежишь еще в кровати, а няня сует уж что-нибудь, или сладкое или кусочек просфоры, которую она достала за ранней обедней, пока мы еще спали, или какую-нибудь игрушку, и тогда сразу почувствуешь, что настоящий день не как все дни, а совсем особенный, бывающий раз в году. Рождество — хитрое, только вечером делается оно особенным и целый день томит загадкой, будет ли елка.
Дверь в гостиную с утра бывает закрытой; там, должно быть, готовится елка, но наверное не знаешь; подходишь к дверям, смотришь в замочную скважину, — но замочная скважина так устроена, что видишь только прямо перед собой и нельзя заглянуть на середину, где в прошлом году стояла елка.
— Ничего не видно, — говорю я разочарованно Верочке, которая, как и я, томится ожиданием елки. Костя и Алеша — большие, им все равно или же они умеют притворяться, что им все равно, как большим.
День тянется скучно, старыми игрушками играть нет охоты, а от безделья и нетерпения день кажется длиннее длинного.
— Няня, будет ли елка? — не выдерживаю я, когда в детскую входит няня.
— Какая елка? Еще что выдумал?
— А отчего тогда двери в гостиную закрыты?
— Отчего, отчего? Другие, небось, не спрашивают, занимаются своим делом; ему одному все знать надо. Шел бы играть в самом деле, а то что так слоняешься.
— Не хочу играть, мне скучно.
— Скучно, так почитай; вон, сколько книг навалено.
— Не хочу читать.
— Экий мальчик какой. Подожди, ужотко придет баба Женя, уж я ей скажу, какой у нее крестник, небось, не похвалит.
Я отхожу от няни, лениво беру игрушки, но ничего не клеится.
Если бы знать: будет ли елка.
Костя и Алеша заняты; Костя, по-прежнему, не то клеит, не то красит что-то для своего корабля; Алеша читает книгу, болтая ногами; даже Верочка уже забыла, что сегодня Рождество, что сегодня должна быть елка, и играет спокойно старыми куклами, как будто они ее настоящие дети.
