Все же не радость была сутью его сердца. Он мог вместить всю радость мирозданья, но не радость озаряла глуби его души – на то он и великий поэт. Те, кому Федерико запомнился беззаботной птахой в ярком оперении, не знали его. У Федерико было страстное сердце – таких немного; он умел любить – страдание отметило его благородный лоб своей печатью. Он любил, о чем многие и не подозревали. И страдал, о чем, думаю, не знает никто. Я вечно буду помнить тот день, когда Федерико, незадолго до отъезда в Гранаду, прочел мне свои последние стихи из книги, которую ему не суждено было дописать. То были «Сонеты темной любви» – воплощенный порыв, страсть, смятение и счастье, чистейший памятник любви, изваянный из стихий: души, тела и растерзанного сердца поэта. Я взглянул на него и не мог отвести глаз: «Господи, какая душа! Как же ты любил, сколько же ты выстрадал, Федерико!» Он посмотрел на меня и улыбнулся своей детской улыбкой – при чем тут я?.. Если эта книга не пропала, если отыщется когда-нибудь эта рукопись, к славе испанской словесности и к радости грядущих поколений, то все они, сколько ни будет их до скончания нашего языка, поразятся и узнают наконец цену и неповторимому дару поэта, и неповторимой глубине его сердца.
Висенте Алейсандре
<p>Ранние строки</p><p><emphasis>Перевод А. Гелескула</emphasis></p><p>Первая страница</p>Есть горы – под небосводомони завидуют водами как отраженье небапридумали звезды снега.И есть иные горы,но та же у них тоска,и горы в тоске по крыльямпридумали облака.<p>Из неоконченной поэмы</p><p>I</p>Первое утробыло бездонным оком,когда из-под век непроглядныхвыглянул жаркий зрачок.В потемках лесные листьяукрыли гнездовье мысли.Родник выведывал тайны,а звездочки-непоседысбегались послушать сказкуи важно вели беседы.И Бог был еще бездетным,а мир наш – еще в зачатке.Все было простым и ясными не играло в прятки.Вино предвкушали гроздья,колосья хлеб предвкушали.Родник предчувствовал жажду,а ветер – флаги и шали.Но всё – и малая птаха,и горный кряж – содрогалосьи не скрывало страха.А бедные розы,предвидя трескучие рифмы,роняли свои лепесткина прибрежные рифы.И жаждали мифы,во тьме вырастая громоздко,вклубиться туманомв извилины первого мозга.Каштановый проливень медазаигрывал с ядом.Ягненок и левжили рядом,голубка летала к орлице.Ростки философийГосподь еще прятал в теплице.И все было дивным, посколькуеще не нашло примененья.Ни омуты смерти,ни времени ржавые звенья.<p>II</p>Господь шестидневьяеще не оброс бородою,и детской улыбкойсветилось лицо молодое.Два огненных рогана лбу красовались высоком,и на спину гриваспадала курчавым потоком.Свой смех обращал он в созвездья,а слезы в каменья,был первым арфистоми страстным любителем пенья.Неистовый нравом,свои обуздал он желанья,поглядывал на ангелиц,но уже с расстоянья.Он был молодым и красивым,творец безбородый,великий ваятель,гончар человечьего рода.<p>III</p>
