На исходе 1980-х с потоком писем не справлялись уже научный секретарь, личный секретарь Сью Мейси и одна из сиделок, на которую возложили еще и эту обязанность. Они, как могли, старались отвечать на письма, стихи, видеокассеты, присылаемые со всех концов мира. Многие делились собственными трогательными историями и заслуживали вдумчивого ответа. Жаль было отделываться открытками с клишированным текстом, но если бы Хокинг с утра до вечера возился с почтой, он бы все равно не сумел ответить даже на малую часть этих посланий.
В час дня, в дождь или вёдро, Хокинг выезжал на кресле с портативным компьютером на узкие улочки Кембриджа. Иногда ему сопутствовала только сиделка, в другой раз следом трусцой поспевали студенты. Недолгий путь через самое сердце Кембриджа, мимо магазинчиков на Кингс-парейд, часовни Кингс-колледжа и здания Сената к Гонвилл-энд-Киз на ланч с другими членами колледжа. Сиделка накидывала ему на плечи слюнявчик и кормила с ложки. За едой Хокинг вел беседу, постоянно нажимая на кнопку джойстика и выбирая слова, обращенные к соседям за столом.
После ланча он возвращался в DAMPT. Своей манерой бесстрашно раскатывать на инвалидном кресле Хокинг запугал и Старый, и Новый Свет. Студенты выбегали перед ним на проезжую часть Кингс-парейд и Силвер-стрит, останавливали автомобили, грузовики и велосипеды, а Хокинг знай себе катил – привилегированный транспорт. Многие опасались, что его прикончит не БАС, а грузовик.
В 4 часа Хокинг вновь являлся из-за ядовито-зеленой двери. Четырехчасовой чай – священная традиция: пустовавшая дотоле комната наполнялась оглушительным шумом голосов, звяканьем ложечек в чашках. Физики и математики в большинстве своем одевались как на стройку, “группа по относительности”, кучковавшаяся вокруг Хокинга, смахивала на рок-ансамбль в дождливый день. Говорили не о пустяках, говорили о кротовых норах, Евклидовых областях, скалярных полях и черных дырах. На приземистых столиках писали уравнения. Суховатый юмор Хокинга задавал тон в его углу, и студенты уверяли, что две-три его реплики за чаем стоили двухчасовой лекции иного светила. Хокинг научился плотно упаковывать свои соображения в лаконичные фразы. Перечитывая записи разговоров с ним, легко убедиться, как точно он выбирает слова для выражения своих мыслей.
В четыре тридцать гостиная пустела столь же стремительно, как до того заполнялась, оставалась гореть лишь одна длинная флуоресцентная лампа. Хокинг возвращался в свой кабинет работать до семи. В это время дня он мог больше внимания уделить студентам.
Вечерами Хокинг ужинал в колледже или же в фургоне, оборудованном на деньги от полученной в 1988 году израильской премии Вульфа, ездил в театр или на концерт. Он непременно посещал школьные вечера с участием Тима – младший Хокинг играл на виолончели так же талантливо, как его старшая сестра. Иногда Хокинг допоздна засиживался за работой в своем кабинете.
В один из таких вечеров в декабре 1989 года я пришла обсудить с ним замысел первой моей книги о нем. Мы поговорили о черных дырах, я прочла ему пару страниц, чтобы проверить, все ли я поняла правильно. Пожаловалась, что выходит суховато: мой редактор считал, что забавам и шуткам не место в книге о науке. Хокинг сказал: “Книга должна быть смешной. Так ему и передайте”. Я понадеялась, что совету самого Хокинга мой редактор не сможет не внять. Ведь книги Хокинга распродавались как горячие пирожки – миллионами экземпляров. Посреди разговора, следя за всплывающими на экране словами, я встревожилась, прочитав: “Подсадите меня повыше”. Но тут же сообразила, что эта просьба адресована не мне, и оглянулась на сидевшего возле нас молодого медбрата. Тот встрепенулся и усадил Хокинга поудобнее.
За тот вечер мы составили план работы. Хокинг поручил личному секретарю показать мне детские и семейные фотографии и те страницы, которые он написал о своем детстве и о болезни, однако не стал публиковать. Он пообещал проглядеть вместе со мной научные разделы книги – в мае или июне, когда я их закончу.
Постоянное внимание, чуть ли не поклонение не проходит для человека даром: его восприятие жизни искажается, каким бы разумным он ни был, каким бы чувством юмора ни обладал. Четверть века Хокинг бился за то, чтобы не считаться недочеловеком, – и преуспел, даже слишком: теперь его провозгласили сверхчеловеком. Он никогда не поощрял эту лесть сознательно, он не хотел быть чем-то
