Сто братьев полностью

– Первый поворот направо через «Второстепенных драматургов Елизаветинской эпохи», – сказал Уильям. – Слева будут комедии, справа – трагедии. Идешь мимо «Ральфа Ройстера Дойстера» и «Испанской трагедии». Через три шкафа после «Горбодака» увидишь узкую развилку. В Шекспира не углубляйся – там все затоплено, только испортишь себе туфли. Лучше сделай крюк через «Поэтов-кавалеров» и «Куплетистов». Иди прямиком до Гоббса. Следуй за ним через «Эпоху Драйдена», потом поворачивай налево. Упрешься в Поупа и Свифта. Ты не должен видеть ничего переводного. Если все-таки встретишь французские политические памфлеты, поймешь, что ты не в том коридоре. Тогда придется развернуться на сто восемьдесят и пойти через сэра Вальтера Скотта. Это непросто. Будь осторожен и не заходи далеко, потому что роман «Уэверли» будет неизбежно возвращать тебя к «Замку Стойкости», и тогда ты уже никогда не выберешься. Лучше держаться девятнадцатого века, если до него доберешься. Как тебе известно, на полках у нас беспорядок, так что не паникуй, если увидишь русских бок о бок с британскими трехтомниками. Закуси удила и пробивайся через «Военных поэтов». Тогда уже будешь посреди «Нового времени». Оттуда сам выбирай, куда идти. Но будь внимателен, потому что если ошибешься, то сделаешь круголя и придется начинать с самого «Беовульфа». Ты слушаешь?

– Да.

– «Новые критики». Держись «Новых критиков» – и попадешь туда, куда тебе надо.

– Спасибо.

Второстепенные елизаветинцы нашлись быстро. Эти древние тома теснились на полках, провисающих под весом крошащихся переплетов. Пыль от кожаных обложек пахла до странного сладко, напоминая то, как пахнут очень старые люди – телесная приторность клея, гниющей бумаги и выцветающих пигментов. Я вспомнил Хайрама и пообещал себе при встрече высказать ему все, что у меня накипело о дружбе, доброте и человеческой взаимности в отношениях. Я слышал, как вдали неистовствуют братья. Раздавались и другие зловещие звуки – что-то ломалось и грохотало. Что, черт подери, творится в нашей красной библиотеке? Я твердо шел вперед и скоро, как и обещал Уильям, добрался до маслянистых черных луж на неровном полу под полками с Шекспиром.

– Стрелок, что же ты так долго? – прошептал я, протискиваясь мимо забытых поэтов.

Проходы были такие узкие, что я боялся застрять. В нашей библиотеке можно угодить в тесный уголок и пропасть с концами, и никто уже не услышит твой крик, и так можно зачахнуть и умереть, пока твои братья пьют да ломают мебель, – ну или так я думал от страха темноты и одиночества. Сколько прошло времени с тех пор, как кто-нибудь приходил сюда за старым тягомотным романом, отпечатанным на заказ, со страницами, которые, – кто знает, – может, не разрезали вовсе? Годы? Десятилетия? Пока я пробивался вперед, мне казалось, что никто и никогда не заглядывал сюда. И никогда и не заглянет после того, как я выберусь на открытое пространство, где можно думать и дышать чистым воздухом, не наполненным ужасными запахами – запахами, от которых хочется сбежать, не будь тут так темно, что бегать просто опасно.

Тогда до чего же странно, что кто-то действительно бежал. Ко мне. Я слышал шаги, и они быстро приближались и становились все громче, громче. Как жаль, что со мной нет добермана. Где же этот зверь – ах, если бы Стрелок был моим псом! – когда он нужен? У меня не осталось ничего, кроме синей подушки, стетоскопа и одноразовых шприцев, засунутых в карман вместе с ампулами разных лекарств. И я, затерянный среди ужасных шкафов, решил – помните о моем отчаянном, изможденном ночном состоянии, – что если на меня нападут, то я выставлю перед собой подушку, как мягкий щит, и буду угрожающе размахивать шприцем. Картина нелепая, но все же игла лучше, чем ничего. Я осторожно выудил из кармана шприц. Но вот перехватить его поудобнее уже было сложнее, потому что я держал подушку и весь трясся от страха. Бегущий шлепал по лужам, и я прижался к шкафу и выставил ногу, и его нога зацепилась за мою, и он выдохнул «Ах», покатившись кубарем в темноте. Я не разглядел, кто это, но подозревал, что Ангус, который во время футбольной тренировки ушел для короткого паса и пропал в «Романах восемнадцатого века». Тело пролетело по длинной дуге и врезалось в шкаф со звуком, который я назвал бы «треск кочана хрустящего латука под стальным подносом». Упавший застонал от боли, а я сказал: