Юрий Поляков
100 дней до приказа
1
...Я испуганно открываю глаза и вижу старшину батареи -- прапорщика Высовня.
-- Вставай! Трибунал проспишь! -- сурово шутит он.
За окошком не утро, а знобкая темень. Застегиваясь на ходу и ежась, ребята выбегают на улицу. Сквозь стекло видно, как на брусчатом батарейном плацу топчутся несколько солдат -- зародыши будущей полноценной шеренги.
В казарме, возле изразцовой печки стоит сердитый, со следами сна на лице замполит дивизиона майор Осокин. Время от времени он резко дергает головой, точно отгоняет надоедливую мысль. Это тик, последствие контузии, полученной в Афгане.
Рядом с замполитом томится командир нашей батареи старший лейтенант Уваров. Он пытается хмуриться, как бы недовольный неорганизованным подъемом вверенной ему батареи, но взгляд у него растерянный. В руках наш нервный комбат мнет и ломает свою гордость -- фуражку-аэродром, пошитую в глубоко законспирированном столичном спецателье.
-- Давай, Купряшин, давай! -- брезгливо кивает мне комбат Уваров.-Спишь, как на первом году! Защитничек...
-- А что случилось? -- совсем по-цивильному спрашиваю я, потому что часть мозга, ведающая уставными словосочетаниями, еще не проснулась.-Тревогу же на завтра назначили.
Старшина Высовень медленно скашивает глаза в сторону замполита, потом снова смотрит на меня, и в его взоре столько многообещающей отеческой теплоты, что я пулей срываюсь вниз, вмиг обрастаю обмундированием, на бегу опоясываюсь ремнем, вылетаю на улицу и врезаюсь в строй. Шеренга вздрагивает, принимая блудного сына, и замирает.
"Вот черт,-- молча возмущаюсь я.-- Второй день выспаться не дают!"
-- В дисбате выспитесь! -- обещает, вышагивая вдоль построенной батареи, старшина Высовень. Нет никаких сомнений, что в школе прапорщиков его обучали телепатии.
-- А что все-таки случилось? -- спрашиваю я стоящего рядом со мной ефрейтора Зубова, механика-водителя нашей самоходки и неутомимого борца за права "стариков".
Зуб медленно поворачивает ко мне розовощекое лицо и не удостаивает ответом. Он вообще похож на злого поросенка, особенно теперь, когда остригся наголо, чтобы к "дембелю" волос был гуще. Скажите, пожалуйста, какой гордый! Дедушка Советской Армии и Военно-Морско-го Флота! Значит, ночной приговор в каптерке -- акция, как говорится, долговременная. Ладно, переживем.
Старшина Высовень останавливается перед строем, потягивается и с лязгом зевает. Но для чего нас все-таки подняли среди ночи?
* * *
Вчера за час до подъема меня разбудил чей-то шепот. В утреннем свете казарма сияла, точно ее только что отремонтировали. Около коек, на табуретах, аккуратно лежало обмундирование, в черных петлицах единообразно поблескивали крестики артиллерийских эмблем. Рядом, на полу, стояли сапоги, обернутые вокруг голенищ серыми портянками. Возле каждого табурета -- две пары сапог: одна -- стоптанная, побывавшая в ремонте, другая -- новенькая, с едва наметившимися морщинами. Дело в том, что койки у нас двухъярусные: внизу спят "старики", а наверху -- молодежь.
Казарма, словно радиоэфир, наполнена разнообразными звуками: сонными вздохами, сладким посапы-ванием, тонким, почти художественным свистом, раскатистым храпом, невнятным бормотанием, наконец, отчетливым шепотом, который и разбудил меня. Я поднял голову. Разговаривали молодые -- Малик из взвода управления и доходяга Един, заряжающий с грунта, из моего расчета. Их койки поставлены впритык, поэтому они были уверены, что их никто не слышит, но я разбирал каждое слово.
-- Ты бы на сквозняк повесил! -- посоветовал Малик.
-- Я и повесил,-- безнадежно ответил Един.-- Все равно воротник и манжеты сырые. Зуб теперь орать будет, что я плохо отжимал, а я вот -- до мозолей выкручивал! -- И он показал однопризывнику ладони.
-- Может, обойдется! -- успокоил Малик.-- Все-таки праздник сегодня!
-- Кому праздник, а кому...-- Елин не договорил и ткнулся лицом в подушку.
-- Терпи, будет и твой праздник!
-- Не хочу я, не могу! -- почти крикнул Елин.
-- Не хочешь -- заставят, не можешь -- научат! -- убежденно сказал Малик.
-- Ребята, мы будем спать?! -- возмутился из-под одеяла рядовой Эвалд Аболтыньш, еще два месяца назад разгуливавший "по узким улочкам Риги".
Никто не ответил, а через минуту все трое затихли:
молодые засыпают мгновенно, им еще, как медным, служить до своего праздника, до своих ста дней!
Кто не тянул срочную, тот не поймет, ч т о такое сто дней до приказа! А это значит, ты уже наполовину гражданский человек. Это значит, министр обороны не только выбрал ручку, которой подпишет приказ об увольнении в запас твоего призыва, но и обмакнул ее в чернила. Не знаю, может быть, маршал подписывает свои приказы каким-нибудь потрясающим "паркером" с золотым пером, но так уж считается: сначала он выбирает себе ручку, потом обмакивает ее в чернила, затем делает несколько пробных росчерков и, наконец, ставит автограф на известном каждому солдату документе.
Трижды, стоя в строю, я слышал этот приказ, трижды провожал "стариков" домой.
Через сто дней мой приказ!
