— Санитаров не хватает. Вот доплетусь до санбата, там и перевяжут.
Чиркаю спичкой, раненый прикуривает.
Я гляжу на него — и ничего не могу вымолвить. У него же ранение в пах!..
Он с жадностью вдыхает едкий махорочный дым.
— Ведь жена у меня, детишки… Не буди-ит она жить со мной. Уйдет, вот те крест, уйдет. Не житье ей со мной!
К нам подходит усатый низенький боец. В руках у него санитарная сумка.
— Санитар, что ль? — спрашивает раненый.
— Он самый. А ну… — тут он осекается и глядит на рану.
Я сую спички в руки раненого бойца.
— Бери, пригодятся.
Он с тоской смотрит на меня. Я вспоминаю про задание и отхожу.
Меня подхлестывают жалобные вопли:
— А мне и сорока-то нет. Что же теперича буди-ит!
По Волге плывет радужная паутина нефти. Солнечные блики разбрызганы, как рыбья чешуя. Они переливаются, исчезают и появляются снова. Игра света и воды напоминает мне детство. Сколько часов просижено на берегу родной Камы с узловатыми прутьями удилишек, чтобы обрадовать мать несколькими серебристыми уклейками да десятком пескарей…
— Мама, а ушица будет?
— Будет, родной, будет. Ведь здесь порядком у тебя, — глядя на дно консервной банки, скажет мать, скрыв за ласковой улыбкой глубокий вздох.
И заволжские дали тоже схожи с Закамьем. Разве только у нас на Каме лесов побольше да местность гористая.
Надо мною раздается знакомое шипенье. Это мины, много мин. Куда? Успею ли? Оглядываюсь. Слева — Волга, справа — обрыв берега. Как назло, ни воронки, ни окопа, которых так много чернеет по всей круче. По телу пробегает холодок страха. Целая секунда, которая кажется бесконечной, проходит, прежде чем я успеваю что-либо сообразить. В последний миг замечаю черную пасть трубы, вкопанной в берег для стока заводских нечистот. С разбегу ныряю в нее и подбираю ноги. В то же время всю прибрежную полосу накрывает огонь вражеских мин. Он встряхивает землю, гулко отдаваясь в моем металлическом убежище. Взрывы следуют один за другим с промежутками в доли секунды. И кажется, эта цепочка грохота никогда не кончится. Для моих плеч труба оказывается тесной. Мысль, что разрыв где-нибудь наверху может ее сплющить, еще больше пугает меня.
Я сжимаю карабин до боли в пальцах. Рукоятка затвора больно упирается в бок. И, ко всем несчастьям, замечаю вонючую жижу, которая прибывает с катастрофической скоростью.
Наконец, грохот прекращается, земля перестает подпрыгивать.
Пробую вылезти. Не тут-то было. Одежда намокла и разбухла, рукам не на что опереться. Внутренняя поверхность трубы гладкая и слизкая. Я высовываю ноги и болтаю ими. А вода все прибывает и прибывает. Вот уже задираю голову, чтобы не захлебнуться. Неужели смерть?
— Эй, кто там? Помогите! — кричу я. Собственный голос оглушает меня. Он, конечно, не слышен снаружи трубы, но я продолжаю кричать: — Эй!
Кто-то хватает меня за ноги и тянет. Я выскальзываю, как поршень нагнетательного насоса. Вода с бульканьем хлещет за мной, словно радуется своему освобождению.
— Далеко же ты запрятался, — говорит мой Спаситель.
Он широкоплеч, скуласт, немного сутул, как наш Бондаренко. Я ребром ладони сбиваю прилипшую к шинели грязь и чертыхаюсь.
— Ну спасибо, а то бы похлебать пришлось вот этой похлебки, — киваю я головой в сторону журчащей воды.
— Я и то смотрю. Человека не видать, а ботинки живые. В пулемете смыслишь? — неожиданно спрашивает он.
— А что?
— Заело.
— Где твое гнездо?
— А там, — неопределенно машет он рукой.
Мы карабкаемся на самый верх кручи. Перед нами вздымаются безверхие трубы да развалины многоэтажных зданий.
— А знаешь, кто тебя напугал? — спрашивает боец. — Это ихние ванюши. Разве не слыхал, как скрипели?
— Нет, не слыхал.
Подходим к пулемету.
— Вот и мой «максим», — говорит пулеметчик.
— Ты что же, один, что ль?
— Да нет, не совсем. Вон наши ребята, — он показывает заскорузлым пальцем на кучи кирпича. Я смотрю и ничего не вижу.
— А где напарник твой?
— Нету напарника, еще вчера его… А я ведь не пулеметчик. Пришлось вот. Боле некому. Командир приказал, — говорит боец отрывистыми фразами, точно оправдываясь.
Я откидываю крышку и снимаю замок. Грязь и густая смазка образовали черное липкое месиво наподобие смолы.
— Плохо смотришь за оружием. Грязи много.
— Да когда смотреть-то? Ведь кажинный день по три-четыре атаки отбиваем. Вон их сколько поналожено.
Я поднимаю голову и присматриваюсь к местности. На красно-бурой земле неровными буграми синеют вражеские трупы.
— Досюда уж доходили? — удивляюсь я.
— Вчера чуть не сшибли в Волгу. Едва удержались.
Я беру тряпку и прочищаю стенки коробки. Потом вставляю замок, продергиваю через приемник ленту и выпускаю пробную очередь.
— Ну вот и все.
Боец словно не рад.
— Опять одному, — вздыхает он. — Ну да ладно, не привыкать. Здесь тово… кажинный боец должен иметь самостоятельность.
— Правильно, — поддакиваю я. — У тебя ведь пулемет.
Боец хлопает по кожуху.
— Максимушко, — ласково говорит он. — Лишь бы он не подвел.
— Ухаживай, не подведет.
— А ведь пропасть ты мог.
— Мог, — соглашаюсь я. — Спасибо, что вытянул. Ну, так я пойду, дело срочное.
— Беги! — говорит он. — К круче держись, а то…
— Ладно.
